Хозяин Амура (СИ)

— Посмотри на них, Владимир, — сказал я тихо, обращаясь к Левицкому, который ехал рядом. — Какой честный, порядочный народ. Вспомни, как благородно сказал умирающий хозяин той фанзы, где мы приняли бой: «Я исполнил долг гостеприимства». Признаюсь тебе, я раньше думал, что китайцы — все как один лживые, изворотливые твари. Но нет. У них тоже есть благородство! И ни один из них не ест даром хлеб, каждый гнет спину от зари до зари. А любой башибузук, любой вшивый бандит делает с ними что хочет.
  
Левицкий молча кивнул. Мы как раз проезжали по местности, где следы этого насилия виднелись повсюду: брошенные, почерневшие от дождей фанзы, целые деревни, от которых остались лишь заросшие бурьяном остовы.
— Шайка в сорок сабель, которую мы только что раскидали, — продолжал я размышлять вслух, — держала в ужасе всю эту долину. Всю! Сотни, тысячи душ. Одной роты наших стрелков хватило бы, чтобы очистить этот край от Силинцзы до самого Желтого моря. А так здесь на сотни верст царит закон сильного. Несчастные местные жители: китайцы, эвенки, нанайцы, маньчжуры — рабы китайских ростовщиков, таких как Тулишен, и их хунхузов, выбиваются из сил, как волы, таща на себе все хозяйство этого края. А их за это бьют, грабят и вешают. И они отвечают на все детской незлобивостью и беспредельным терпением.
Победа в засаде вдруг показалась мелкой и незначительной. Уничтожение одного отряда было сродни прополке одного сорняка на поле, сплошь заросшем чертополохом. На его месте немедленно вырастет другой, такой же, а то и злее. Корень зла был не в самих хунхузах — нет, он заключался в безвластии. В пустоте, которую немедленно заполняет право сильного.
Увы, даже если я найду Тулишэня и убью его, даже если привезу сюда сотню бойцов, это ничего не изменит. Без закона, без порядка, без прочной экономической базы любая сила здесь со временем вырождается в еще одну банду. В еще одних хунхузов.
А ведь здесь при правильном подходе действительно можно устроить рай на земле. Свое маленькое, но правильное государство, основанное не на страхе, а на силе и справедливости. Государство, способное себя защитить. Эх, мечты, мечты…
Через несколько дней пути по плодородной, но полной скрытой угрозы долине мы наконец добрались до Цицикара. Город показался на горизонте внезапно — сначала невысокая, но длинная каменная стена, затем изогнутые крыши пагод и храмов, вырисовывающиеся на фоне бледного неба.
Рисковать и соваться за стены, в лабиринт незнакомых улиц, где гарнизон цинских солдат мог бы прихлопнуть наш маленький отряд, как муху, я не стал. Мы разбили лагерь в торговом предместье — огромном, шумном и грязном поселении, которое плотным, хаотичным ковром из фанз, складов и постоялых дворов примыкало к основной крепости.
Оставив людей и лошадей под присмотром Парамона, мы втроем: я, Левицкий и Сяо Ма — отправились на разведку. После недель, проведенных в дикой тайге, этот город ошеломлял.
С западной стороны он был открыт реке Наньцзишань, широкой и полноводной. У берега теснились десятки плоскодонных джонок; носильщики, голые до пояса, надрывно крича, таскали по шатким сходням мешки и тюки. Дальше виднелись крыши гигантских каменных складов, окруженных высокими заборами — очевидно, перевалочный пункт для караванов, шедших из Кяхты в Пекин. Воздух был пропитан густым варевом запахов: сырой рыбы, дегтя, верблюжьего навоза и какой-то острой, незнакомой пряности. Вдалеке, за первым кольцом стен, над серыми крышами сыхэюаней возвышались золоченые, изогнутые, как хвосты драконов, вершины храмов. И надо всем этим, на высоком холме, доминируя над городом, белел своим великолепием Зимний дворец императора Канси.
Мы углубились в базар, который кипел и бурлил в самом центре предместья. Все нечистоты выливались прямо на улицу, смешиваясь с грязью и мусором, но посреди этой вони шла бойкая торговля. На лотках горами лежали гигантские желтые тыквы, связки красного перца, белая редька размером с человеческую руку. В воздухе стоял чад от жаровен, на которых шипело мясо. Главным здесь был не человек, а товар. Улицы строго делились по ремеслам: вот ряд горшечников, за ним — улица, где пахло кожей и воском, там сидели шорники.
И посреди всей этой торговой суеты — ее оборотная, страшная сторона. Нищета. У стены храма сидела, раскачиваясь, беззубая старуха и монотонно выла, выпрашивая подаяние. Рядом с торговцем горячими лепешками мы увидели невероятную картину. Прямо на землю недалеко от жаровни была свалена огромная, еще дымящаяся куча верблюжьего навоза. К ней подходили покупатели, брали на лотке у торговца крупные утиные яйца и, не стесняясь, засовывали их поглубже в горячую, пахучую массу.
— Что они делают? — ошеломленно спросил Левицкий.
— Пекут, — перевел короткий ответ торговца Сяо Ма. — В навозе. Так быстрее и жарче.
Левицкого едва не стошнило. Но для местных это, видимо, было в порядке вещей. Они через пару минут вынимали свои яйца палочками, обтирали грязной тряпкой и с аппетитом ели.
Чем дальше мы углублялись в торговые ряды, тем мрачнее становилось на душе. Главная наша цель казалась все более призрачной. Осторожные расспросы, которые Сяо Ма заводил с торговцами и содержателями харчевен, натыкались на стену молчания или испуганного бормотания.
Окончательный ответ мы получили у главных ворот, ведущих внутрь старой крепости.
Там на высоких, вкопанных в землю шестах висели бамбуковые клетки. А в них, качаясь на ветру, чернели отрубленные человеческие головы. Они уже высохли на солнце, превратившись в страшные, усохшие мумии, но предсмертный ужас, застывший на лицах, казалось, был вечным. Под каждой клеткой висела дощечка с иероглифами.
Я посмотрел на Сяо Ма. Юноша стоял бледный как полотно, и его губы дрожали.
— Что там? — тихо спросил я.
— «Участь мятежников-тайпинов», — прошептал он, переводя надпись под одной клеткой. — А там… «участь разбойников-няньцзюней».
Теперь все было ясно. Цинские власти вели войну не на жизнь, а на смерть. Войну на тотальное, безжалостное истребление. Пленных они не брали. Они рубили головы и выставляли их на обозрение, как урок всем остальным.
И вот мой вполне разумный, как казалось, план купить готовую, злую и преданную армию рассыпался в прах. Некого было покупать! Всех, кого можно было бы купить, похоже, уже казнили прямо на поле боя. И, слоняясь среди этой шумной, чужой, равнодушной восточной толпы, я все отчетливее понимал, что мы зашли в тупик. При таких раскладах рискованная экспедиция теряла всякий смысл!
— Что ж, Серж, раз уж мы проделали такой путь, не возвращаться же с пустыми руками, — нарушил молчание Левицкий. Его прагматизм, как всегда, оказался лучшим лекарством от уныния. — Давай хотя бы закупим провиант и верблюдов для приисков. На конном рынке, я слышал, можно найти хороших животных.
Подумав, я неохотно согласился. Нужно было хоть что-то делать. Мы направились на окраину, туда, где городские фанзы редели, уступая место вытоптанной степи, превращенной в огромный, бурлящий рынок. Здесь торговали скотом.
Протискиваясь через толпу крикливых торговцев, конюхов и просто зевак, мы вдруг услышали раскатистый гортанный смех, от которого в памяти что-то шевельнулось. У большой, закопченной харчевни, над которой на вертеле жарился целый баран, источая умопомрачительный аромат, сидела на корточках группа воинов. На них были потертые, пропыленные монгольские халаты, из-под которых виднелись рукояти сабель и приклады ружей. Услышав нашу русскую речь, один из мужчин поднял голову. Его широкое, обветренное, словно выдубленное степными ветрами лицо было смутно знакомо. Воин долго всматривался в меня, прищурив свои узкие, веселые глаза, а затем его лицо расплылось в широченной, щербатой улыбке узнавания.
  
— Урусский ноен! — пророкотал он по-русски. — Однако, мир тесен, как старый сапог!
Это был Очир — тот самый проводник-монгол, которого дал нам бурят Хан два года назад, во время нашей авантюры в монгольских степях. Вот так встреча!