Замечательный случай с глазами Дэвидсона

Первый удар обрушился на нас нежданно-негаданно месяца через полтора после того, как я вернулся из Чессинг Хенгера домой, где мне предстояло провести последний год на школьной скамье, прежде чем стать садовником. Дело было к вечеру. Я вернулся из школы и сидел за книгой внизу на кухне. Мать убирала со стола чашки и блюдца и ворчала на Фанни, которая собралась куда-то уйти. На столе горела лампа, и мы с отцом, который как раз взялся «просмотреть газетку», пристроились поближе к скудному язычку пламени. Сверху из лавки звякнул входной колокольчик.
– Эх, пропади ты совсем! – крякнул отец. – Вздумают же в эдакую пору!
Он снял очки. Приобрел он их наудачу в закладной лавочке и надевал всякий раз, как садился читать. Большие кроткие глаза его сквозь очки казались вдвое больше. Отец обиженно поглядел на нас. Что им, приспичило, в самом-то деле? И тут сверху донесся голос дяди Джона Джулипа:
– Мортимер! – Это было поразительно! Он никогда не называл отца иначе, как Смит…
– Ты, Джон? – спросил отец, вставая из-за стола.
– Он самый. Хочу поговорить с тобой.
– Заходи, Джон, чайку попьешь! – крикнул отец с нижней ступеньки лестницы.
– Надо потолковать кой о чем. Давай лучше ты поднимись сюда. Дело серьезное.
Уж не на меня ли он пришел жаловаться? Нет, моя совесть вроде чиста…
– Что ж такое стряслось? – пробормотал отец.
– Ступай наверх да узнай, – резонно заметила матушка.
Отец поднялся по лестнице.
Было слышно, как дядя говорит ему, что-то: «Все лопнуло. Нас накрыли. Все…» – И потом дверь в лавку затворилась. Мы замерли, прислушиваясь к тому, что происходит наверху. Судя по доносившимся до нас звукам, дядя Джулип расхаживал из угла в угол. Фанни в шляпке и жакетке прокралась вверх по ступенькам и выскользнула за дверь. Немного спустя явилась Пру, объяснив, что задержалась, чтобы помочь учительнице прибраться в классе. Ну, меня-то ей было не провести… Отец все не показывался. Но вот наконец он сошел вниз – один.
Словно в каком-то оцепенении подошел он к каминному коврику и остановился, уставившись в пространство с таким трагическим видом, что мать не выдержала:
– В чем дело, Морти? Почему Джон не зашел перекусить или хоть выпить чашку чаю? Куда он девался, Морти?
– За фургоном пошел, вот куда, – отозвался отец. – За фургоном, так-то…
– Это еще зачем?
– Вещи перевезти, вот зачем.
– Вещи? Какие?
– Придется нам принять их к себе на какое-то время.
– Принять?! Кого?
– Их с Эделейд. Они переедут в Черри-гарденс…
– Неужели он место потерял, а, Морти?
– Вот именно. У его светлости впал в немилость. Кто-то навредил, постарался. Подглядывали. Выжили, добились своего. Да, он уволен. Выгнали в шею.
– Погоди: срок-то ведь дали? Велели искать другое место?
– Какое там! Его светлость сам пожаловал на усадьбу, злой, как пес. «Эй ты! – говорит. – Проваливай отсюда». Так и сказал, слово в слово. «И еще, – говорит, – скажи спасибо, что сыщика не натравил на тебя да на шурина твоего сопливого». Вот так-то. Его собственные слова.
– Но с чего это он, Морти?
– С чего? А с того, что кой-какие типы, не будем называть кто, навели на Джона тень, оболгали его, устроили за ним слежку. Да-да. Шпионили за ним и за мной. И меня туда же втравили, Марта. Гарри втравили, даром что мальчонка. Такое наплели… Эх, говорил я ему: слишком уж мы зачастили… Словом, был старший садовник, да весь вышел, рекомендаций никаких не дадут, так что постоянного места ему теперь не найти. Донесли, погубили – и изволь радоваться!
– Значит, они говорят, что он себе что-то брал? Чтоб Джон, мой брат, взял чужое?!
– Ну – излишки… Что оставалось. Этим все садовники прирабатывают испокон веков…
Я сидел и притворялся, будто не слышу ни слова из этого ужасного разговора. Уши и щеки у меня пылали. Никто и не знал, какую роковую роль в дядином низвержении сыграл я. А в сердце, точно песнь жаворонка после грозы, уже звенела надежда, что теперь, наверное, мне не грозит опасность стать садовником… Мать сокрушалась и ахала и в недоумении расспрашивала отца, а он отвечал уклончиво, недомолвками. Потом матушка вдруг свирепо налетела на Пру, чтобы не слушала, что ее не касается, а лучше вымыла посуду.
 
– Смотри, как обстоятельно изложена вся сцена, – заметил Рейдиант.
– Это было первое серьезное потрясение, испытанное мною в той приснившейся мне жизни, – сказал Сарнак. – Все сохранилось в памяти очень ярко: как сейчас вижу старую кухню, в которой мы жили, застиранную скатерть на столе, керосиновую лампу со стеклянным бачком. Дайте мне только срок, и я бы, кажется, сумел подробно описать вам всю обстановку…
– А каминный коврик – что такое? – неожиданно спросила Файрфлай. – Ваш, скажем, какой он был?
– Каминный коврик? Такого чуда теперь не сыщешь! Это такой половичок, он кладется у открытого очага перед решеткой, чтобы не растаптывать золу по всей комнате. Наш был сделан отцом из старых обносков: рваных штанов, фланелевого тряпья, лоскутьев грубой мешковины. Все это разрезалось на длинные полосы и сшивалось вместе. Зимними вечерами отец подсаживался к камину и начинал усердно орудовать иглой. Так и сшил.
– Узор какой-нибудь был на нем?
– Никакого. Только я никогда не доскажу до конца, если вы будете перебивать меня вопросами. Помню, договорившись о фургоне, дядя зашел к нам закусить хлебом и сыром перед обратной дорогой в Чессинг Хенгер. Он был очень бледен, и вид у него был подавленный – от сэра Джона Ффренч-Катбертсона и следа не осталось. Дядю Джулипа будто вытащили на свет божий из надежного убежища, и какой же у него оказался плачевный и жалкий вид! Помню, мать спросила:
– А как Эделейд?
– Боли, – молвил дядюшка с выражением глубочайшей покорности судьбе. – В новом месте. – И с горечью добавил: – Это в такой-то момент!
Мои родители сочувственно переглянулись.
– Попомните мои слова… – начал дядя, но какие именно слова, мы так и не узнали, потому что его вдруг захлестнула волна бессильной ярости. – Узнать бы только, кто это все подстроил! Экономка – змея, другого ей имени нет – давно кого-то прочит на мое место. Ну если они с Петтертоном это состряпали…
Он ударил кулаком по столу довольно, впрочем, вяло.
Отец подлил ему пива. Дядя осушил кружку до дна и крякнул.
– Ничего не поделаешь, – продолжал он уже бодрее. – Нужно держаться. Вон их здесь сколько, дачных садиков с куриный нос: поденная работа, надо полагать, найдется. Что-нибудь да перепадет… Подумать только – поденщик! Я – поденщик! Дожили! То-то будет радости здешней конторской мелюзге, владельцам сезонных билетов: садовник лорда Брэмбла подстригает им газоны! Так и вижу: подведет какой-нибудь ферт приятеля к окну – смотри, мол, у лорда служил старшим садовником! Ну, дела…
– Да-а, тяжелый удар, – сказал отец, когда дядя ушел. – Что ни говори, а уж теперь все будет не то.
Мать забеспокоилась о том, как устроить гостей.
– Ее, думаю, придется положить на диване в гостиной, а ему постелем на полу. Она еще, чего доброго, закапризничает. Постель они привезут свою, конечно, но только Эделейд не из тех, кому сойдет и на диване!
Бедняжка Эделейд! То была сущая правда. И хотя дядя, отец и мать в один голос увещевали ее, что болеть сейчас не только несвоевременно, но и бестактно, ее боли никак не унимались. В конце концов пришлось вызвать врача, и тот велел немедленно положить ее в больницу на срочную операцию…
– То было время полнейшего невежества во всем, что касалось строения и функций человеческого тела, – сказал Сарнак. – В древности греки и арабы приобрели за недолгий период своего культурного расцвета кое-какие познания в анатомии, но физиологией как наукой люди стали заниматься столетия за три до моих дней. О важнейших жизненных отправлениях организма человечеству в целом было практически ничего не известно. Я уже говорил вам: тогда даже дети рождались случайно. Нелепый образ жизни, вредная, неумело приготовленная пища, стихия инфекций, свирепствовавшая вокруг… Не мудрено, что самые ткани их тел были поражены и развивались причудливо, патологически. Отдельные части организма выходили из строя и перерождались в злокачественные опухоли…