Бездарь и домовой (СИ)
А штука в том, что первая инициация, как правило, еще в ранней юности происходит, и, если годам к 15–16 надежды какие-то еще остаются, то к совершеннолетию тремя годами позже о магических перспективах можно смело забывать. И дальше сошлись три фактора: с этими инициациями вся аристократия носится, аки дурень с писаной торбой, и мой папенька — отнюдь не исключение, это раз. Два — суровый закон предписывает до совершеннолетия чада нести полную за это самое чадо ответственность, сколь бы непутевым оно ни было. Ну, и третье — у князя, на фоне полного крушения надежд, лопнуло ещё и терпение, так что он решил вычеркнуть меня из своей жизни. И как раз послезавтра он сможет это сделать, потому что мне исполнится аж 18 лет.
Изгонять «бездаря» князь вознамерился с пустыми руками и в одном исподнем, так что у меня было всего около суток, чтобы сообразить, как улучшить свою стартовую позицию. Сам факт выкидывания меня из аристократии и отсутствие магических перспектив вызывали не желание посыпать голову пеплом от отчаяния, а, скорее, бурную радость: свобода — наше всё! А что до роскоши… Как говорила моя мудрая мама: «не жили богато, нечего и начинать». Эту ее фразу я часто повторял, изготавливая очередной запас гречневой каши на разваливающейся даче.
Нашелся и еще один нюанс, из-за которого я теперь просто-таки жаждал скорейшего исторжения из аристократических рядов. Дело в том, что все дворяне в этой версии российской монархии обязаны служить. А вот этого, признаться, никак не хотелось бы: привык, знаете ли, быть вольной птицей. Нет, ну, главный редактор там, или грантодатель — понятное дело, «заказывают музыку», но это же не служба, это другое, просто бизнес. А ещё можно, оказывается, свободно подать заявление и выйти из дворянства в земские обыватели. Правда, колдовать в земщине нельзя совсем, за такое, представьте себе, на кол посадить могут — но я-то не маг! Впрочем, мне и заявление писать не придется: разъяренный князь всю работу собрался сделать за меня.
Я прервал Хосе Натаниэля, поинтересовался его самочувствием. Испанский домовой заверил, что оно гораздо лучше, и вообще, на нём всё заживает, как на собаке, коих он, между прочим, не боится вовсе, так как собаки принципиально не желают знаться с нечистой силой.
— Но, добрый мой сеньор Теодоро, — продолжал домовой, — вам придется смириться с мыслью, что я буду сопровождать вас в изгнании. Мало того, что я полагаю себя весьма вам обязанным… Мне здесь, признаться, живется не сказать, чтоб хорошо. А с вами, полагаю, будет, как минимум, интересно.
— Идёт, — легко согласился я: колобродить в одиночку или в компании, пусть и нечистой силы — это таки две большие разницы. А одиночества я, пожалуй, уже с лихвой переел. — Только, друг мой Хосе Натаниэль, придется нам поменять тебе имя. Не потому, что я хотел бы тебя как-то унизить, обидеть, «поставить на место» и так далее — вовсе нет. Просто здесь, в Русском царстве, твое имя звучит чуждо и, главное, привлекает ненужное внимание, коего нам, хотя бы на первых порах, лучше бы избегать. Понимаешь меня?
— Ну, да, — горестно вздохнул враз растерявший пыл и пафос домовой.
— Молодец, что понимаешь, — кивнул я и принялся размышлять вслух. — А звать тебя будут…. Хосе — Иосиф, Йозеф, Йошка… Нет, не то. Натаниэль, Натаниэль… Нафанаил? Да, конечно же! Как ещё могут звать русского домового, если он не Кузьма⁈ Только Нафанаил! Кратко — Нафаня!
— Нафаня… — попробовал произнести домовой, и рот его растянулся до ушей. — Очень смешное слово. Но мне нравится, хозяин!
До рассвета оставалось не более двух часов, когда мы в общих чертах согласовали план на завтрашний день. Для начала самостоятельной жизни лучше всего иметь на руках деньги, и хорошая новость заключалась в том, что они у меня были. Как предположил Нафаня, в какой-то момент прежний Фёдор Ромодановский отложил двадцать пять тысяч денег, и более к ним не прикасался — может, и забыл. Я не знал, много это или мало, но всяко лучше, чем вовсе ничего, правда же? К тому же меня позабавило название местной валюты: деньги — они деньги и есть, причем, в звонкой монете. Но их надо было как-то вынести за пределы дома. Для Нафани, по его словам, тяжесть оказалась неподъемная, так что кроме меня, некому. Но вот как?
Домовой обещал спереть где-нибудь заплечный мешок, а мне предстояло решить, что, кроме денег, из самого необходимого я туда положу. Всё это провернуть надо было в первой половине дня, потому что дальше существовала угроза не успеть.
Я все-таки проверил повязки и убедился, что они более не нужны: домовой регенерировал с потрясающей скоростью. После этого еще раз извинился за гадостный запах в комнате и, попрощавшись с гостем, лег спать. А Нафаня взял, да и исчез.
Проснулся от тихого позвякивания колокольчика. Открыл глаза. Никого. Честно сказать, сразу подумал, что весь этот бред, включая рыбалку с молнией, мне просто приснился, так что пошлепаю я сейчас к холодильнику за своей гречкой. Но откуда тогда колокольчик? Открыл глаза. Нет, никаких поблажек: огромная кровать, расписной потолок, и задняя часть организма саднит после вчерашней порки. Значит, и домовой был на самом деле, и со всем этим мне теперь жить долго и, хочется верить, счастливо.
— Спасибо, Нафань. Встаю, — и выскреб свою чудовищную тушу из кровати.
В комнате меня ждало два чуда сразу. Нет, три. Никакой вони в помещении не осталось — пахло хлоркой, почему-то с примесью лаванды, и хлебом. Далее, источник вони, то есть гора объедков, тоже отсутствовал. И третье, на чистейшем столе, на аккуратно расстеленном рушнике лежала краюха теплого еще хлеба, а рядом стояла крошечная кофейная чашечка с молоком.
— Спасибо! — громко сказал я, и на столе материализовался Нафаня. — Доброе утро! Как ты умудрился очистить стол, вот чего не пойму?
— Очень просто, хозяин, — ответил домовой. — Пафнутий, знакомый мой, он потомственный конюший — то есть гоблин, который коней обихаживает. Только коней-то в хозяйстве давно нет, в механики ему неинтересно, вот и разводит живность всякую… Я ему рассказал, он всё свое стадо мигом сюда пригнал, за час управились. Ну, а убрать посуду и оттереть стол от крысиного дерьма — с этим и сам управился, чай, не впервой…
Усилием воли заставив себя не воображать в красках процесс уборки, я вдруг подумал, что Христофор Бонифатьевич Врунгель был мудрейшим человеком. Его максима «Как вы яхту назовёте, так она и поплывёт» работает не только с маломерными судами. Стоило переименовать чопорного Хосе Натаниэля в Нафаню — моментом исчезли и велеречивость, и пафос, и арагонский колорит, уступив место чему-то такому родному, исконному и милому.
Очередное чудо промелькнуло за окном, и я немедленно обратил на него свое внимание. Там явный слуга нес на подносе кувшин с чем-то. Всё бы ничего, но нес он его на уровне второго этажа — я уже убедился, что обитаю несколько выше уровня земли. Ноги слуги стояли на полупрозрачном диске, который, собственно, и обеспечивал попрание закона всемирного тяготения, причем никакого звука работающего двигателя я не слышал.
Тут в дверь постучали.
— Фёдор Юрьевич, — раздался незнакомый голос. — Их сиятельство князь Юрий Григорьевич вас к завтраку видеть желают!
— Жди за дверью! Оденусь и пойдём, — ответил я.
На то, чтобы привести в порядок мою одежду, сил у Нафани уже не хватило. Но так даже хорошо. Я по любому вывалюсь из образа, так хоть мятая одежда, давно не общавшаяся с прачкой, поможет сгладить этот риск. Противно, конечно, но потерпим.
— Увидимся, — шепнул я домовому и решительно открыл тяжеленную дверь. Наконец-то настала пора подкрепиться по-настоящему. А там — будь что будет. — Веди, Вергилий, — хмыкнул я честно дождавшемуся слуге. Он посмотрел на меня странно.
Глава 3
Явление Чандрагупты гоблину Ереме
В моём давнишнем детстве одной из главных радостей жизни было чтение книг. Я читал всё. К десяти годам до донышка прочитал весь фонд расположенной неподалеку детской библиотеки, а пятью годами позже осилил и взрослую. И одной из любимых книг была «Москва и москвичи» Гиляровского. Я читал эти очерки запоем, воображая быт давно сгинувшей эпохи. И, отчетливо помню, всегда особо поражали описания ресторанных загулов и купеческих застолий. С подробным перечислением разновсяких расстегаев, консоме и прочих чем попало фаршированных рябчиков: простому советскому пионеру этакое, понятно, и не снилось. Так вот, князь Юрий Григорьевич Ромодановский своим завтраком, пожалуй, смог бы и дядю Гиляя удивить — столько яств, по-другому и не скажешь, украшали огромный стол этого чревоугодника.