Творение. История искусства с самого начала
Лимбургская ставротека. Внутренняя часть с реликвией (слева), верхняя часть (справа). 968–985. Дерево, золото, серебро, эмаль, драгоценные камни, жемчужины. 48 × 35 см
Столетия, последовавшие за восстановлением при Феодоре икон и изобразительных ремесел (с середины IX до середины XIII века, так называемый средневизантийский период), стали золотым веком для константинопольских мастерских. Вновь вспыхнувший интерес к старым римским изображениям сочетался с еще более изощренными техниками создания роскошных предметов для Церкви и империи. Сверкающие смальтовые мозаики раннехристианских художников нашли свой отклик в небольших изящных предметах, драгоценных украшениях и ларцах для хранения реликвий — реликвариев, созданных в технике перегородчатой эмали. В ячейки из тончайших золотых лент на золотой пластине-основе засыпали эмалевый порошок, который плавился при высокой температуре. Одно из самых замечательных изделий в этой технике — ставротека (реликварий, предназначенный для хранения фрагментов деревянного креста, на котором был распят Иисус: слово происходит от греческого «ставрос» — «крест» и «теке» — «коробка, вместилище»), созданная в Константинополе и кропотливо украшенная образами Христа, Девы Марии, святых и ангелов. Труд мастера и дороговизна работы только подчеркивали чудотворную силу находящихся внутри реликвий, в том числе фрагментов ткани, которой был спеленат Иисус-младенец, и савана, в который он был завернут в гробу. Драгоценные камни, золото и тонкая ручная работа в представлении византийцев являлись достойными эквивалентами этих великих духовных предметов, устанавливая прямую связь между великолепием императорского двора и славой христианской церкви.
Давид сочиняет псалмы в присутствии Мелодии. Миниатюра «Парижской псалтыри». X в. Темпера, сусальное золото, пергамент. 20, 3 × 18 см (размер изображения)
Отказ от иконоборчества также привел к новой волне увлечения богато иллюминированными манускриптами — рукописными книгами. Одним из самых поразительных примеров такого рода стала Псалтирь (книга псалмов), созданная в Константинополе в конце X века, вероятно, в правление императора Константина VII Багрянородного [138]. Страницы этой Парижской псалтири (названной по ее нынешнему месту хранения) украшены сценами из жизни царя Давида, царя-поэта, столь любимого византийскими императорами. Красочная миниатюра Давида — сочиняющего псалмы и похожего на Орфея, который зачаровывает зверей (овец, коз и собаку) своей лирой, — и сопровождающей его фигуры Мелодии представляет собой жизнерадостный ответ всем тем, кто желал уничтожить любые образы. Фон изображения с атмосферными голубыми горами вдали напоминает классический пейзаж, похожий на те, что мы видели на стенах римских вилл времен Адриана. Как и в случае с серебряными блюдами, изготовленными для императора Ираклия четырьмя столетиями ранее, Парижская псалтирь — будучи произведением аристократического искусства, созданным для императора, — включает в себя сцены из жизни идеального правителя, царя-поэта, способного своей творческой силой повелевать даже природой [139]. Парижская псалтирь — это хвалебный гимн византийскому владыке.
Это был золотой век не только для константинопольских мастерских, но и для политических успехов империи, время расширения и консолидации, когда вновь возвращались территории, утраченные в период иконоборческих раздоров. Слава Византии на пике ее могущества распространялась и на соседние страны. Христианство вместе с его системой образов пошло на север, достигнув славянских народов Балканских стран, включая Болгарию и Сербию, а также восточных славян Киевской Руси (которая охватывала части нынешних России, Беларуси и Украины) и западных нормандских королевств Сицилии и Южной Италии [140].
Самый незаурядный отклик константинопольский стиль нашел в северных странах в конце X века, после обращения в христианство восточнославянских народов. Христианство было признано официальной религией Киевской Руси князем Владимиром (чьи послы были так восхищены убранством собора Святой Софии), который укрепил связи с Константинополем, женившись на Анне, сестре византийского императора Василия.
Одним из наиболее почитаемых образов, пришедших на Русь из Византии, стало небольшое изображение Богородицы с Младенцем XII века, исполненное необычайной нежности: эта икона хранилась в городе Владимире и поэтому называется «Богоматерь Владимирская» (Владимирская икона Божией Матери). Для владимирских иконописцев она стала иконографическим типом, названным «Умиление»: голова матери печально и заботливо склоняется к сыну. В ней воплотился совершенно не римский дух человеческого сочувствия, одухотворенного знания, который когда-то, сотни лет назад, впервые появился на синайских иконах и неустанно копировался художниками.
Вслед за этой иконой-талисманом на Русь потянулись греческие иконописцы, они медленно продвигались на север, попутно создавая в церквах большие стенные росписи и получая за это вознаграждение. Один из таких странствующих иконописцев, Феофан, приобрел известность, выполняя росписи, которые выглядели как смальтовые мозаики из константинопольских храмов. Эффект мозаичных бликов создавали короткие мазки: в конце концов, носить с собой краски было намного легче, чем перемещать целый мозаичный цех. Феофан Грек прославился образом Христа Вседержителя в куполе церкви Спаса Преображения в Новгороде, еще одном великом городе Руси.
И всё же наивысшего расцвета византийский иконописный стиль достиг в работах ученика Феофана, Андрея Рублева, монаха, который бо́льшую часть своих работ создал в окрестностях Москвы и умер там же, в Андрониковом монастыре, в 1430 году. С его именем связывают список с Владимирской иконы Божией Матери, заменивший оригинал, когда икону увезли в Москву, однако переданная художником глубина и широта человеческой души, страдание и надежда на спасение выводят его творение далеко за пределы византийской традиции. Изображения архангела Михаила, святого Павла и Христа, написанные им для иконостаса, были обнаружены в Успенском соборе в Звенигороде и, вполне возможно, были созданы там же. Христос Андрея Рублева, сбросивший с себя последние черты заимствованной римской властности, смотрит прямо на нас с человеческим достоинством и состраданием. Его прямой взгляд — отголосок самых ранних религиозных изображений, настенной живописи баптистерия и синагоги Дура-Европос с их прямодушным призывом к верующим. Этот сердечный призыв обрел похожее выражение в религиозных образах по всему миру — образы Рублева ближе к изображениям Будды, чем к официальным римским портретам и их византийским наследникам.
Андрей Рублев. Спас, из деисусного чина (деталь). Начало XV века. Темпера, дерево. 158 × 105,5 см. Третьяковская галерея, Москва
В то время как Андрей Рублев менял облик христианской живописи на славянском севере, сам Константинополь приходил в упадок. За двести лет до этого его уже захватывали крестоносцы, и многие сокровища города были разграблены, так что и столетие спустя один из императоров жаловался, что в сокровищнице ничего не осталось, «кроме воздуха, пыли и, так сказать, эпикуровых атомов» [141]. Вдобавок постоянно присутствовала угроза со стороны Османской империи на востоке. К 1453 году, когда турки-османы наконец взяли град Константина, византийская культура уже была широко рассеяна по разным странам, распространившись вместе с православным христианством в Болгарии, Сербии и на Руси. За некоторыми заметными исключениями, в частности, это касается фресок и мозаик церкви монастыря Хора в Константинополе, энергия Византии оказалась перенесена за ее пределы.
