Блиц-концерт в Челси

Маленький мальчик из моей группы оказался совсем один – никто не провожал его на вокзал. Он сидел на лавке в углу вагона с круглыми, как блюдца, глазами, по его щекам катились крупные слезы. Сперва я подумала, что ребенок переживает из-за разлуки с родителями, но оказалось, мальчик съел выданные ему на дорогу припасы, поскольку утром, перед уходом из дома, мать не накормила его завтраком, и теперь с тоской наблюдал, как остальные дети с гордостью демонстрируют свои свертки с провизией. «Что мне делать? – разрыдался мальчик. – У меня не осталось еды». Сопровождавшая нашу группу женщина помогла решить и эту задачу. Волонтеры успевали везде и справлялись со всем: с плачущими детьми, с хохочущими детьми и с теми, на чьих белых как полотно лицах застыла храбрая улыбка, – и тех и других было полно на платформах. На вокзале Чаринг-Кросс постоянно звучали объявления о задержке пассажирских поездов, которые пришлось отложить из-за масштабной эвакуации, и просьбы к жителям Лондона воздержаться от поездок без крайней необходимости.
Странно было стоять на перроне, после того как очередной набитый детьми поезд исчезал из вида. Острая тишина, приходившая на смену детскому гомону, оглушала. Мы смотрели вслед составам, мысленно прощаясь с тысячами маленьких горожан, – для меня это прощание выглядело гораздо более зловещим, чем все тревожные новости, приходившие с континента. Я вернулась в Челси совершенно разбитая. Небольшие стайки детей, которые еще не успели уехать, играли на улицах, поскольку школы были закрыты. Город окутало непривычное затишье.
В Лондоне была объявлена полная светомаскировка – от заката и до рассвета никаких огней, за соблюдением приказа должны были следить полиция и служба гражданской обороны. Повсюду на окнах появились темные полотнища – старые ковры и одежда зачастую превращались в занавески. Однажды я застала миссис Фрит завешивающей высокие окна моей мастерской нарядными индийскими шторами с широкой темно-коричневой окантовкой. Также она обклеила стекла вдоль рамы черной бумагой, а остальное залепила полосками скотча.
На рабочем столе у меня лежала свежая, только что выпущенная правительственная брошюра «Как вести себя при воздушном налете». У миссис Фрит было двое сыновей – пятнадцатилетние близнецы Джеки и Ронни. Старшие дети, дочь и сын, давно обзавелись своими семьями. Однако, глядя на эту крохотную миловидную женщину с волосами цвета желтой карамели, трудно было поверить, что она уже бабушка.
Теплым солнечным утром 1 сентября 1939 года по радио объявили, что сегодня на рассвете, в 5 часов 30 минут, немецкие войска пересекли границу Польши. И в тот же день Данциг – главная причина раздора с поляками – вошел в состав рейха. Об этом заявил герр Форстер, гауляйтер Данцига, на зданиях которого теперь красовалась фашистская свастика.
Из новостей мы узнали, что Польша отважно сопротивляется вторжению. В своем волнующем обращении к нации президент Мосицкий призвал соотечественников бороться с захватчиками. Казалось невероятным, что в такой тихий ясный день мы слышим по радио сообщения о событиях, масштаб которых пока не поддавался осознанию и которые полностью перевернули наш мир. Трудно было также представить, как во время Первой мировой люди обходились без радио, полагаясь лишь на газеты и заметки военных корреспондентов. Теперь, когда ситуация, державшая нас в напряжении в течение минувшего года, достигла своего драматического апогея, люди ждали передач Би-би-си с таким нетерпением, что порой казалось, будто время исчисляется не часами и минутами, а промежутками между очередными сводками новостей.
Мы уже знали, что совместная нота протеста [15] Англии и Франции о немедленном выводе войск с территории Польши осталась без ответа. Тех из нас, кто втайне надеялся, что этот последний политический рывок приведет к желаемому результату, ждало горькое разочарование. Окончательно стало понятно, что надежда рухнула, когда воскресным утром 3 сентября в одиннадцать часов пятнадцать минут Невилл Чемберлен выступил по радио с обращением к нации: Англия объявляет войну Германии. Но едва премьер-министр закончил свое короткое, полное драматизма выступление, как на слушателей обрушилось другое, гораздо более устрашающее предупреждение: в 11:30 завыла сирена воздушной тревоги.
  
Я слушала речь Чемберлена у себя в студии вместе с несколькими приятелями, к нам присоединились миссис Фрит и все семейство Маршманов. Воздушная тревога обязывала людей впопыхах бежать в недостроенные бомбоубежища или временные укрытия, к которым они были приписаны. Мы смотрели из окна на улицу, погруженную в ленивую негу воскресного дня. Похоже, предупреждение о налете оказалось для всех настолько неожиданным, что даже дежурные из отрядов гражданской обороны не успели занять свои посты – во всяком случае, никого из них не было видно.
У владельца нашего дома имелся «роллс-ройс», который он держал в гараже в задней части здания. В квартире над гаражом жил шофер со своей семьей. Вход в гараж располагался под бетонной аркой, там же находился вход в мою двухэтажную студию. Таким образом, одна из стен холла и гостиной в моей квартире граничила со стеной арки, а огромная мастерская на втором этаже занимала пространство над ней. В прошлом году во время мюнхенской паники домовладелец привез столько мешков с песком, что их с лихвой хватило, чтобы заложить оба арочных проема. В результате получилось прекрасное убежище для жильцов дома. Однако когда страх прошел и все решили, что опасность миновала, домовладелец – человек пожилой, которому трудно было передвигаться без машины, – снова захотел пользоваться «роллс-ройсом». Арку освободили, но для нас соорудили небольшое бомбоубежище на заднем дворе. Туда-то мы и отправились вместе с друзьями, едва только появившиеся дежурные начали обходить улицы, крича, чтобы все спустились в укрытия.
Все происходящее казалось совершенно нереальным – над головой сияло чистое голубое небо, город окутывала тишина воскресного утра, которую нарушали лишь крики дежурных. Большинство жителей решили, что произошло какое-то досадное недоразумение либо случился сбой в системе оповещения. Позже выяснилось, что тревога действительно была ложной – спортивный самолет приняли за вражеский, однако в тот момент мы ничего не знали и терялись в догадках. Когда я все же решила, что мне следует явиться к месту моей волонтерской службы – в пункт первой медицинской помощи, – прозвучал отбой тревоги. Люди стали выбираться из укрытий, собираться небольшими группками и обсуждать случившееся. Я видела, как соседи, которые никогда прежде не общались, оживленно болтали и делились впечатлениями. В тот момент никто из нас даже не догадывался, с какой надеждой и облегчением в недалеком будущем мы будем встречать протяжную песнь сирены, оповещавшую об окончании налета.
Во второй половине дня мы с подругой отправились на прогулку в Баттерси-парк. В безоблачном небе покачивались аэростаты, весело поблескивая на солнце серебристыми боками. Медлительные и неуклюжие, они плыли над Темзой, словно пьяные рыбы. Челси мог похвастаться двумя аэростатами, которые получили ласковые прозвища Флосси и Блоссом [16]. Трудно сказать, почему оба шара нарекли женскими именами. Или все дело в том, что ими управляли мужчины?
Швартовочная площадка Блоссом находилась всего в паре сотен ярдов от нашей улицы на поле для игры в крикет Бертон-Корт, а Флосси была привязана на лужайке возле Королевского госпиталя.
Глядя в направлении Вестминстера, я насчитала в небе над Лондоном более восьмидесяти аэростатов – пылающий серебристым огнем заградительный вал, призванный защищать нас от низколетящих вражеских самолетов. Но в настоящий момент все вокруг дышало спокойствием и миром: люди неспешно прогуливались по дорожкам парка и вдоль набережной Темзы, матери катили детские коляски, старики вели своих собачек на поводке. Тихая, размеренная жизнь. Невозможно было поверить, что блестящие штуки, висящие у нас над головой, – знак начавшейся войны. Само слово «война» казалось настолько далеким и архаичным, что разум отказывался вмещать стоящее за ним событие.