"Фантастика 2025-123". Компиляция. Книги 1-32 (СИ)
— Отдохни пока, — велел Ковач, будучи не в силах оторвать от меча глаза. — Я почищу его, отполирую и наточу.
Звенигор, чуть пошатываясь, — и впрямь устал! — вышел из жаркой кузни на дивно прохладный простор, доковылял до большой бочки под водостоком, оперся руками о край и уронил голову в воду. Пока он не вынырнул, я думал, что понял, отчего у Ковача сбежал подмастерье. Потом он вскинулся, отхлестнув волосы назад, и окинул мир и меня глазами, искрящимися блаженством и восторгом, а холодная вода с волос лилась на его испятнанные копотью плечи и спину.
— Если бы ты знал, — признался саламандр, — как давно я мечтал это сделать!
Потом мы оба валялись в траве, наблюдая за бегущими по небу облаками, и дремали под доносившийся из кузни вжик стали о точильный круг, а потом Ковач вышел из кузни, неся меч на вытянутых руках, благоговейно и бережно, как ребенка, и Звенигор поднялся ему навстречу. Он принял меч и поймал солнце его отточенным острым краем. Ковач прикрыл глаза ладонью.
— Что я должен вам, Мастер?
Кузнец замотал седой гривой.
— Деньги — пыль, — сказал он. — Вода в пригоршне, сколь не береги — утекут. Я бы… я бы сыном тебя назвал, если бы ты остался. Я бы такого кузнеца из тебя сделал, что дивился бы весь мир, а гномы краснели бы и прятались в бороды от стыда. Но ты ведь не останешься?
— Прости. Ты не поверишь, но я… я хотел бы, Мастер! Я даже не могу обещать тебе, что вернусь. У моего отца на меня прав больше, чем у меня самого, и так вышло, что именно сейчас эти права заявлены. Прости.
Они обнялись, как родные, с такой взаимной благодарностью и страстью, что я всерьез испугался, как бы Ковач Звену от полноты душевной кости не переломал.
А потом Мастер вновь сел на выщербленные ступени, раскурил трубку, словно не мыслил жизни без зловонных дымов, и провожал нас сожалеющим взглядом, пока мы седлали коней, да и после, когда мы удалялись прочь по пыльной дороге.
* * *Кони ступали неспешно, пыль клубилась за ними и поднималась нам до колен. Я рассматривал новооткованный меч. Был он мне тяжеловат, и в руку приходился неудобно: ладонь у Звенигора шире. Я порадовался, что мне им не махать, и подумал, что раз Звен все время ковки держал его в руках, то ничего плохого к своему хозяину эта штука иметь не может.
От гарды на длину ладони меч, собственно, не был еще мечом, то есть чем-то, способным колоть или рубить. Тут шел гладкий округлый стержень, овальный в поперечном сечении. Это сделано для крепости, объяснил мне Звен, потому что именно здесь, в первой четверти клинка — его общеизвестное слабое место. Мощный удар чаще всего ломает его именно здесь. Дальше меч расширялся, переходя в собственно клинок, заостренный на обоих краях, с ребром жесткости по центру и концом, выведенным в форме буквы «V», уплощенным и заточенным. И Звенигор был так доволен этим делом в том числе и своих рук, что я не стал ему говорить, что в принципе терпеть не могу мечей, потому что одна из этих красивых штук лишила жизни моего первого настоящего друга, принца Рэя. Мне не хотелось отнимать у него этот восторг: в сущности, есть вещи и поважнее моего личного мнения, да и если уж Рэю приспичило, он, надо думать, даже не имея при себе меча, что мне, правда, трудновато представить, нашел бы какой-нибудь иной способ покончить с собой. С большим трудом отогнал я от себя черные мысли о той, плохо закончившейся сказке, и вернулся к своему спутнику.
— А зачем тебе вообще понадобился меч? — поинтересовался я. — У тебя, вроде бы, другая техника.
— О да, — согласился саламандр. — Но, понимаешь ли, мне не хотелось бы плодить слухи.
Ну вот, теперь он меня насмешил!
— Слухи! Да ты видел ли лицо Ковача, когда ухватился за болванку руками! Ты сам себе сотворил легенду, и сейчас он будет ее рассказывать каждому проезжающему, и каждый раз добавлять иные подробности. На самом деле, это был самый худший способ избежать слухов. Признайся, тебе хотелось распустить перед стариком хвост!
— Старик мне понравился сразу, — признался Звенигор. — Мне хотелось выглядеть перед ним достойно. И напоследок он очень растрогал меня.
Лицо его приняло мечтательное выражение, сохранявшееся довольно долго.
— Ну что, Арти, — вдруг усмехнулся он, — прокормлюсь я кузнечным ремеслом, если Златоверу вздумается лишить меня наследства?
— А были признаки? — полюбопытствовал я.
Он пожал плечами.
— Сказать по чести, я никогда не знал, что может прийти ему в голову. Он никогда не интересовался мною, как личностью, понимаешь? Я для него не я, а только его сын. Нечто его собственное и принадлежащее ему безраздельно. Он бы, наверное, был возмущен, если бы я оказался чем-то кроме. Если бы я посмел обладать чем-то собственным, чем не был бы обязан и благодарен ему.
— А тебя это задевает?
— Я воспринимал бы это, как должное, кабы не знал, что может быть по-иному. Все, что ты говорил о Люитене, я автоматически переносил на Златовера. Он настолько привык к повелительной позиции, что уже не источает душевного тепла, и как будто не нуждается в нем. Душевное тепло подразумевает равенство, верно? Он так и не понял, кажется, как он со своею властью одинок, и мне его по-настоящему жалко. Мне так хочется сделать это для него, чтобы до него дошло, что хоть кто-то по-настоящему предан ему лично, а не короне и высшим интересам. Отличаюсь же я чем-нибудь от диадохов?
— Звен, — сказал я ему, — где угодно я буду свидетельствовать, что нет ничего такого, что ты мог бы сделать, и не сделал для своего отца. Я не знаю, чем все это кончится, а потому не буду говорить ободряющих глупостей. Но я надеюсь, что когда Златовер поднимется с этого своего одра, он пожмет тебе руку и поблагодарит при всех, а потом будет помнить то, что ради него сделано, и вплоть до достойного завершения своей жизни оглядываться на тебя и спрашивать твоего совета.
Звенигор хмыкнул.
— Очень уж нереальная картина, Арти. Да я, собственно, пока для него ничего и не сделал. Только сам под благовидным предлогом вовсю развлекался.
Мы продолжили наш путь, пыль оседала на наших стременах, и я все думал о том, что он мне сказал. Странные у них, саламандр, отношения. Нечеловеческие. Надо же так собственного сына закомплексовать. А ведь Звен был такой счастливый, когда выполз из кузни, чуть волоча ноги, он весь светился, он расточал вокруг себя счастье, как солнце-тепло и свет. Я и до того вроде бы в шутку звал его братишкой принцем, но именно тогда, когда он ронял в бочку голову и выныривал с тюленьим фырканьем, меня вдруг осенило, что для меня это как бы уже и не шутка. Наверное, именно в этот момент мой интерес к нему перестал быть умозрительным, я перестал «наблюдать саламандра», и приобрел друга и брата. Даже стыдно как-то стало за то, что я на нем собирался научную публикацию сделать. Что там, я кузнеца понял! Я же глаза его видел, когда он эту болванку принял в ладони, когда он солнце клинком ловил, когда Ковач, обмолвившись, назвал его «сынок», он же весь светился желанием и возможностью быть счастливым. Звен, он такой чистый и звонкий, как звук трубы. Так что пусть будет героем, мне не жалко!
Глава 9. Страхи старой дамы
Мы уже довольно далеко продвинулись на север, и в этот город въехали, когда наступило время послеобеденного затишья. Вступили мы в него беспрепятственно и беспошлинно, оповестив городскую стражу о своем прибытии лишь цоканьем подков по настилу опущенного моста. Но то ли стража совсем обленилась, то ли по беспечности правителя вовсе была упразднена, только в приворотной башне мы не услышали никакого шевеленья.
Тишину и опустошенность изгибистых улочек я мог бы объяснить, если бы мы оказались в одном из южных городов: был самый разгар сиесты — священного отдыха между одиннадцатью и четырьмя часами. Но это был северный город, к тому же портовый, занесенный сюда из какой-то голландской или датской сказки, разрезанный надвое судоходным каналом и разбитый на островки множеством проток помельче. Его бездеятельное затишье было совершенно неестественно. Он просто обязан быть одушевленным неспешной трудовой деятельностью мелких ремесленников, не видя и не слыша которых я терялся, не зная, что и подумать.