Влюбляясь в Бентли (ЛП)

— У меня есть несколько вопросов, но они глупые, — наконец признаюсь я.
— Нет глупых вопросов, Тори.
— Что это за слово? — спрашиваю я.
— Христос.
— Я так и думала, но хотела убедиться. Что такое тьма?
— Наше отделение от Бога.
— А что такое свет?
— Христос, — улыбается она. — Он говорит, что я — свет. Это любовь, которую Он питает к нам… исцеление и принятие. Сейчас Стерлинг находится во тьме. Его бьет буря. Свет — единственный способ увидеть все, что не так. Без него он ничего не видит. Это имеет смысл?
— В этом есть смысл. Могу я задать вам вопрос?
— Конечно. — Я колеблюсь, вспоминая.
— После смерти бабушки то, что она всегда говорила о Боге, осталось со мной. — Я сосредоточенно смотрю на стол, стыдясь того, что мне потребовалось столько времени, чтобы понять, что именно бабушка пыталась мне сказать. — Я поняла это только в четырнадцать лет. Однажды, когда занималась резьбой, я порезала себе палец разделочным ножом. Это было ошеломляюще. Не боль, а все воспоминания и слова, которые я слышала, навалились на меня. Я не могла дышать. В тот день мы с мамой ужасно поссорились. Сейчас, оглядываясь назад, я уверена, что у меня был приступ паники. Поэтому я молилась. Я молилась о Божьем прощении. Я приняла Иисуса в свое сердце. И весь этот страх ушел. — Я поднимаю глаза на Шарлотту. — Я на сто процентов уверена, что в тот день я доверилась Иисусу как своему Спасителю. Я верила, что Он умер на кресте за мои грехи. Я знаю, что в тот день я была спасена, но я ожидала…
— Чего ты ожидала? Сильного штормового ветра? Вспышки яркого света?
— Нет. — Я смеюсь. — Знаю, что это не так. Но я думала, что после этого будет легче. Я думала, что мы с мамой станем ближе, что наши проблемы исчезнут. Думала, что не буду тосковать по ней, как раньше. Я думала, что я… не знаю… я думала, что обрету мгновенный покой. — Я выпрямилась в кресле, положив руки на столешницу. — В тот день я почувствовала, что во мне что-то изменилось, но в то же время я осталась прежней. Значит ли это, что я не спасена… потому что я все еще остаюсь собой? Старая я?
— Вот, дай мне свою руку, — говорит Шарлотта, протягивая руку через стол. Ее рука тверда, но нежно держит мою. Она пристально смотрит мне в глаза, выражение ее лица мягкое и серьезное одновременно. — Помнишь, я говорила о душевных ранах? — Я киваю.
— Они есть у каждого из нас. Когда ребенок плачет, а мама не приходит, не берет его на руки, не утешает — это душевная рана. Это любовь и принятие, которых нам не хватило в детстве. Шрамы. Пережитые обиды накапливаются, наслаиваясь друг на друга. Эти обиды формируют нас и обусловливают то, как, по нашему мнению, мы должны реагировать на обиду. Возьмем, к примеру, Стерлинга… Я не знаю его от Адама, но могу поспорить, что в детстве он чувствовал себя нелюбимым. Те стены, о которых я говорила, которыми Стерлинг окружил себя, существуют для того, чтобы защитить его от повторного ощущения нелюбви, хотя он продолжает чувствовать себя таковым. Теперь слушай внимательно. Это способ дьявола держать нас в неведении. Была ли ты спасена в тот день? Если ты полностью поверила и приняла Иисуса, умершего за тебя на кресте, то да. Но твои глубокие душевные раны говорят громче, чем дух. Ты все еще жаждешь того же исцеления, и это держит тебя в постоянном напряжении. — Она усмехается. — Дьявол хитер, не правда ли? Подумай вот о чем… Если бы я осталась там, где была, «гоняясь за своим хвостом», все еще поглощенная своими обидами и неудачами, сидела бы я сейчас здесь и разговаривала с тобой? Дьявол не хочет, чтобы ты развивалась как христианка, Тори. Да. Ты можешь быть спасена и все еще быть настолько озабоченной прошлым, что люди, на которых ты должна повлиять, так и не увидят Божьего дара.
На меня нахлынули эмоции. Я не могу сдержать рыданий. Мои плечи трясутся.
— Мне очень жаль, — прохрипела я. Ее рука сжимает мою.
— Не надо. Я все понимаю. Я все еще плачу. Я все еще борюсь со своим прошлым, но не позволяю ему поглотить меня: ненависть, гнев, злость, обида. Я не хочу давать дьяволу власть управлять мной, а он использует именно эти вещи.
  
— Мне, наверное, пора выходить, чтобы не опоздать на самолет, — говорит Шарлотта с искрой извинения в глазах. Она отпускает мои руки. Ее кресло скрипит, когда она собирается встать, и я паникую. У меня столько вопросов, которые я хочу ей задать: о самоубийстве моей бабушки. О том, что мне делать со Стерлингом. Мне нужен совет матери. Какое-то руководство. У меня мало времени, чтобы задать последний вопрос. Это будет прошлое или настоящее? Прошлое? Или настоящее?
Я оглядываюсь через плечо на Стерлинга, потерявшего сознание на кровати.
— Последний вопрос? — Шарлотта кивает.
— Что случилось с вашим мужем?
Подумав немного, она откинулась в кресле, сложив руки на груди.
— Формально, на бумаге, он никогда не был моим мужем, но в моем сердце он им был. — Она покачала головой, тяжело сглотнув. — Джеймс не хотел меняться, даже после рождения Джона. Он наслаждался своей жизнью, хотя она убивала его… нас. — На ее глаза навернулись слезы; я вижу, что ей больно об этом говорить. — Он хотел, чтобы мы продолжали вести тот же образ жизни, что и раньше. Однажды ночью, когда все стало совсем плохо — как у Стерлинга, я была вся в собственной рвоте и в позоре, — я упала на колени и покорилась Божьему замыслу в отношении меня. Мне было все равно, что это означает, от чего я откажусь — все было лучше, чем то, как я жила раньше. Я надеялась, что в этот план войдет отец Джона, но, очевидно, этого не произошло. — Она выдохнула долгий вздох. — Я не знаю, где сейчас Джеймс. Возможно, в тюрьме или мертв, если только он не осознал, что то, что он делает, ведет в никуда. — Она пожимает плечами, притворяясь, что это все еще не ранит. — Кто знает?..
— Боже, — говорю я, морщась на случай, если это плохой юмор.
Она откидывает назад голову и смеется.
— Ты права. Только Бог знает, что делает мой бывший муж.
— Мне очень жаль… отца Джона. Я могу только представить, как это больно: иметь ребенка от кого-то, а потом он не хочет быть частью этого.
— Все в порядке. Я уже давно смирилась с тем, что мне подвластно, а что нет. Возможно, вам придется прийти к такому же выводу. Я могу сказать, что Стерлинг не поддается твоему контролю. Ты не можешь его исправить. Иногда самый бескорыстный поступок, который мы можем совершить, — это уйти, предоставив любимому человеку шанс разобраться во всем самому. Иногда мы только мешаем. Иногда они так и не понимают этого. — Она смотрит на часы и гримасничает. — Я опоздаю на самолет, если не уйду сейчас.
Мы обе встаем. Я провожаю ее до двери, меня тошнит от ее слов об уходе.
— С тобой все будет в порядке? — спрашивает она, притягивая меня к себе и обнимая.
— Да. Со мной все будет хорошо. — Я почти говорю, что худшее уже позади, но останавливаю себя. — Спасибо, что пришла проведать его. — Она отстраняется, изучая мое лицо.
— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — Я принудительно улыбаюсь.
— Уверена.
Кроме разбитого сердца…
  
Глава 34
 
Опасно любить 
Виктория 
Опустившись на край кровати, я смотрю на него. В груди все сжалось. Как я могу испытывать такие глубокие чувства к человеку, которого только что встретила? Я не могу представить, что оставлю его, не сейчас. Это ужасно. Нуждаться в нем. Хотеть его.
От него захватывает дух; все мускулы и грех. Это опьяняет, настолько, что иногда я чувствую себя пьяной, когда нахожусь рядом с ним.
Я где-то слышала, что самая желанная форма лица — квадратная. Теперь я в это верю. Стерлинг — тому доказательство. Я протягиваю руку, кончиками пальцев наслаждаясь грубой щетиной вдоль его сильной челюсти, наклоном его носа и полными темными бровями над глазами, которые направлены в самую глубину моего сердца. Я могла бы сидеть здесь и смотреть на него часами, днями, неделями, фантазируя о том, что этот прекрасный парень влюблен в меня.