Влюбляясь в Бентли (ЛП)
— Заткнись, — огрызнулся Стерлинг.
В тот момент разница в возрасте между Стерлингом и мной казалась астрономической. В тот день я уважал своего брата больше, чем когда-либо уважал бы своего отца.
Сердитые шаги отца пересекли двор. Он прислонил холсты к деревьям, разбросанным по двору, отступил назад, прицелился в мою винтовку и выстрелил, один за другим. Все это время он улыбался.
Пожилая леди арендовала каретный домик на нашем участке. Элейн была странной старой сукой, которая держалась особняком и никогда не открывала жалюзи. Мой отец сдал ей дом именно по этой причине, потому что думал, что она будет заниматься своими делами.
В тот день Элейн сделала так, что выстрелы из винтовки и шестнадцатилетний подросток, получивший удар в живот, стали ее делом. Закон появился на пороге через двадцать минут после того, как мы вернулись в дом.
Мой отец обнял Стерлинга за плечи и прижал его к себе, сияя притворным восхищением.
— В следующий раз, когда мы с ребятами решим потусоваться, мы обязательно заглянем к Элейн, чтобы она знала, что беспокоиться не стоит. — Он сверкнул белыми зубами в сторону полицейского.
Полицейский отставил кружку с кофе, убрал шариковую ручку в карман своей темной рубашки и встал, протягивая руку в сторону моего отца.
— Я думаю, мы закончили. Извините, что прервал ваш вечер.
— Нет. Это я сожалею, что вам пришлось выйти без причины в такой прекрасный день. Вы должны быть дома и наслаждаться своей семьей, — сказал мой отец, следуя за полицейским к двери. Полицейский остановился и еще раз повернулся, бросив на нас со Стерлингом взгляд, который говорил: слушайте отца и ведите себя хорошо.
На рубашке полицейского блеснул металл. В кобуре висел пистолет.
Как только дверь закрылась, отец повернулся и уставился на Стерлинга.
— Никогда больше не ставь меня в такое положение, — сказал он, глядя на меня полными ненависти глазами. Он убежал на кухню, оставив нас со Стерлингом стоять в недоумении.
— Я решил… — сказал я, приостановившись.
— Что ты решил? — спросил Стерлинг, все еще глядя на входную дверь.
— Я хочу быть полицейским.
— Зачем тебе вообще быть копом, Сой?
— Чтобы я мог видеть всю эту чушь. Я бы знал, что произошло на самом деле, — сказал я.
— Я никогда не занимался спасением, — признался я Виктории. — Меня всегда спасал Стерлинг.
Мы доходим до заднего угла здания, где мой брат лежит без сознания на старом грязном матрасе с пятнами мочи; рядом с ним свернулась калачиком какая-то шлюха. Я приседаю рядом с матрасом и вижу знакомое с детства лицо. Черт. Я же парень. Плакать недопустимо, но, черт возьми, когда мой брат, тот самый парень, который всегда выручал меня, превратился в наркомана, которого некому выручить, слезы катятся по моим щекам. Я рассеянно смахнул их и потянулся к его плечу. Его глаза закрыты, но мне не нужно видеть их, чтобы понять, что в них хранится печаль, которую я вижу уже много лет. Большая часть этой печали была навеяна мной. У Стерлинга была возможность сбежать, поступить в колледж, и иногда я думаю, что он все испортил, чтобы остаться здесь ради меня.
От него пахнет канализацией, в которой он провел последние пару дней.
— Эй, проснись. Ты выберешься из этой дыры. — Я поднимаю взгляд на Викторию. — Спасибо, что позвонила мне. Он бы никогда не позвонил.
— Его не должно быть здесь, — говорит она. Ее руки скрещены на груди — явный признак того, что она не готова с этим справиться. Но ее глаза говорят об обратном. Ее глаза говорят о том, что она глубоко влюблена в моего брата.
— Согласен, — говорю я ей. — Ты готова?
Она кивает.
Я трясу Стерлинга за плечо. Его тяжелые веки вздрагивают, а затем он смыкает их и смотрит на меня сквозь щели. Я просовываю руки ему под мышки и поднимаю его на ноги.
— Ладно, пора возвращать тебя в твою квартиру и в твою жизнь.
Виктория хватается за бок, даже не попросив меня о помощи.
— Черт возьми, просто оставь меня в покое. Просто дай мне умереть здесь, — бормочет Стерлинг, пытаясь стряхнуть мои руки. — Я хорошо проводил время.
— Да. Я это вижу. — Его глаза сфокусировались на мне, и на его лице появилась ухмылка.
— Ты далеко не уйдешь, если не приложу немного усилий со своей стороны.
— Заткнись и позволь мне выручить тебя для разнообразия, — отвечаю я.
Глава 31
Очищение Стерлинга
Виктория
Сойер ушел, чтобы заняться тем, что он ненавидит больше всего: работать на своего отца. Он сказал, что это лучший способ отгородить его от Стерлинга и не отвечать ему, почему Стерлинг не появляется на работе.
Стерлинг вскакивает с кровати. В ванной загорается свет. Я моргаю, приподнимаясь на локте на его кровати. Он опускается на колени перед унитазом, хватается за края бачка, его позвоночник округляется, когда он яростно извергает рвоту изо рта.
Откинув одеяло, я подхожу к двери в ванную. На этот раз он не закрыл передо мной дверь.
— Хочешь, я схожу за имбирным элем? — предлагаю я.
— Нет. Возвращайся в постель, — огрызается он, задыхаясь и кашляя. — Я не хочу, чтобы ты это видела.
Врун. Он хочет, чтобы я была здесь. По какой-то причине я единственная, кого он хочет видеть здесь: ни Сойера, ни его отца, ни Старр. Стерлинг выбрал меня, чтобы я пережила это вместе с ним.
В комнату просачивается кислый запах рвоты.
— Я хочу побыть один, — повторяет он.
Я игнорирую его просьбы, иду и открываю бельевой шкаф. Звук льющейся воды заглушает его жалобы.
— Для чего это? — спрашивает он, глядя на меня сверху.
— Это прохладная салфетка для лба. Она поможет.
Перевернувшись на спину, он упирается спиной в бортик джакузи, ноги согнуты, рука перекинута через колено, тряпка для лба зажата в кулаке. Он с сомнением смотрит на то, что салфетка поможет ему почувствовать себя лучше.
— Разве твоя мама никогда не приносила тебе прохладную салфетку, когда ты болел? — спрашиваю я.
— Нет. Моя мать не отличалась заботливостью. — Он прижимает прохладную ткань к блестящему лбу, к шее. — Моя мать всегда была слишком занята тем, что пыталась соответствовать. — Серые глаза поднимаются к моим. — Твоя мать тоже не похожа на воспитательницу.
Я прислонилась к дверному косяку, уставившись в пол.
— У нее были свои моменты. Она всегда делала намного больше дел, когда я болела. Имбирный эль и прохладные салфетки. Я и забыла.
— Может быть, твоя мать не такая плохая, как ты помнишь.
— Может быть.
Мне до смерти хочется задавать ему вопросы. Я хочу узнать его. Чувствую, что любой вопрос о его отце разрушит тот небольшой прогресс, которого я добилась, чтобы выйти за пределы стены, окружающей Стерлинга.
— А как насчет твоего брата? Вы с Сойером когда-нибудь были близки?
— Настолько близко, насколько позволял мой отец, — усмехнулся он. — Думаю, он всегда боялся, что я развращу Сойя. — На его лице появилось измученное выражение. Его взгляд падает на пол между согнутыми ногами. Мы оба знаем, почему его тошнит. Мы оба знаем, что Стерлинг испытывает абстиненцию, но никто из нас не признает этого вслух. — Наверное, мой отец прав. Я бы развратил его. Сойер находится на другой стороне. Он хочет быть полицейским, а я избегаю их.
— Уверена, что у Сойера есть свои демоны. Думаю, что втайне он смотрит на тебя снизу. Ты его старший брат. — Он поднимается с пола.
— Да, но я точно не пример для подражания. Мне нужно размяться, пока я не отрубился.
И все, стены снова поднимаются, отгораживая меня.
Рвота, кажется, никогда не закончится. Как только я думаю, что Стерлинг закончил, он спрыгивает с кровати и снова блюет. Когда выходить уже нечему, он переходит в стадию сухого отхаркивания. Честно говоря, я не знаю, что хуже: когда он рвет все из желудка или когда он лежит, привалившись к сиденью унитаза, издавая самые ужасные звуки кашля/рвоты, которые я когда-либо слышала.