Влюбляясь в Бентли (ЛП)

Дальше на стене изображен мальчик, бегущий босиком по мутной воде, вытекающей из канализационного стока. Вдоль улицы мальчика стоят нищие дома. Его штаны слишком коротки, а верхняя часть тела обнажена, демонстрируя мальчишескую грудь. Он — пример недоедания, но улыбается. Мое сердце разрывается от жалости к мальчику на картине. У меня такое чувство, что он попал в ловушку и никогда не освободится от нищеты. Но опять же, я проецирую свою собственную печаль. Мальчик выглядит счастливым.
Все произведения искусства, висящие на стенах Стерлинга, — каждое из них вызывает во мне сильную реакцию.
Оглянувшись через плечо, я вижу, что он внимательно наблюдает за мной. Он нервничает. Я вижу это по тому, как его верхние зубы ловят пирсинг в нижней губе, заставляя ее подрагивать. Он не хочет, чтобы я анализировала то, что у него на стенах. Мой желудок вздрагивает от понимания. Никому не нравится, когда критикуют его собственные работы.
— Я предпочитаю картины, которые говорят уродливую правду, — объясняет он, пожимая плечами, и, оставив меня, идет в сторону кухни.
Я следую за ним. Уродливая правда. То же самое он сказал, когда я стала свидетелем того, как его отец ударил.
— В холодильнике есть еда и вода в бутылках. Закуски в шкафу. Ешь все, что хочешь. Кому-то это нужно. — Он распахивает один из верхних шкафов, демонстрируя всю нездоровую еду, загромождающую внутреннюю часть шкафа, движение демонстрирует его сильные бицепсы. Я схожу с ума. Этот парень может нанести серьезный ущерб, если решит поиграть в грубую борьбу.
— Ты в порядке? — мягко спросил он.
— Да. Сегодняшний вечер был сумасшедшим. Подавляющим. Я пытаюсь все это переварить.
Он продолжает, решив накормить меня. Он берет пакет чипсов из шкафа, разглядывая упаковку.
— Может, стоит проверить срок годности, прежде чем что-то есть, некоторые из них были здесь уже давно. — Отойдя от еды, он направился к зоне отдыха в центре комнаты: небеленый диван и два огромных кожаных кресла, стеклянный столик с черными коваными ножками и черный пушистый ковер.
— Я не смотрю телевизор, поэтому никогда его не покупал, но здесь есть компьютер. Ты можешь им пользоваться.
Дальше — спальня, все это часть открытой планировки. Поскольку здесь нет стен, у меня нет причин паниковать, находясь в его спальне… за исключением двуспальной кровати, которая, кажется, занимает весь угол квартиры.
Она полностью застелена белым постельным бельем и черными подушками. Изголовье кровати придвинуто к кирпичной стене, выходящей на внешнюю сторону квартиры.
Он откидывает плед на кровати, и мгновенно все становится реальным. Я нахожусь в квартире незнакомца в Лос-Анджелесе, одна. Я смотрела передачу «Нераскрытые тайны». Любой человек со здравым смыслом предупредил бы, что это опасное поведение для молодой девушки. Но он — кузен Колтона, — шепчет мой здравый голос, как будто это нормально.
Мое горло сжимается, когда он достает футболку и пару боксеров из одного из ящиков своего комода и бросает их на матрас.
— Ты можешь взять, чтобы спать в них.
— Я могу спать в том, что на мне надето.
— Тебе будет жарко.
— Мне будет хорошо.
Его взгляд медленно путешествует по моему телу, по майке и тренировочным штанам. Мое тело реагирует, покалывает, просыпается. Я теряю равновесие, спотыкаюсь, моя правая теннисная туфля приземляется поперек левой, когда я восстанавливаю контроль.
— Неважно. Если передумаешь, можешь забрать одежду.
Я скрещиваю руки на груди, уставившись на кровать. Я действительно не задумывалась о спальных принадлежностях, прежде чем согласиться уехать с ним. Он вздыхает, кажется, чувствуя мою нерешительность.
— Слушай, я не собираюсь ничего пробовать. Это двуспальная кровать. Здесь много места. Ты будешь на своей стороне, а я обещаю оставаться на своей. Это просто место для сна. — Он вытирает свежую кровь с распухшей губы, а затем смотрит вниз на кровь на кончиках пальцев. — Черт, у меня опять кровь.
— Тебе, наверное, стоит намазать антисептиком это и то, что у тебя над бровью, — говорю я.
  
Толстый кончик пальца касается раны над бровью, как будто он забыл, что она там есть. Он вздрагивает. Я продолжаю, избегая смотреть ему прямо в глаза.
— Онемение, вероятно, проходит. Рана выглядит довольно глубокой. Возможно, придется накладывать швы.
— Все нормально. Бывало и хуже, — отвечает он, и тут только я вздрагиваю.
Мой взгляд следует за ним, когда он нахально шагает по квартире, и мои ноги двигаются в том же направлении, следуя за ним, как будто мы связаны невидимой нитью: куда бы он ни пошел, у меня нет выбора, кроме как следовать за ним.
Остановившись в дверном проеме ванной комнаты, я наблюдаю за ним, стоящим перед зеркалом, когда он тянется себе за голову и хватается за горловину испачканной кровью рубашки, стягивая ее одним плавным движением. Я перестаю дышать при виде его мускулов и татуировок. Я знаю — стоя там и наблюдая за ним, — что этот парень может разрушить мои стены. У меня такое чувство, что я сделаю все, что он попросит. Меня тянет к нему, как муравьев к гниющей туше.
Стерлинг — не мой обычный тип. В нем есть грубость, которую я обычно не нахожу привлекательной. В нем это безумно сексуально и слишком соблазнительно, чтобы сопротивляться.
Он наклоняется над раковиной, брызгая водой на лицо, а затем вытирает его полотенцем. Он рассматривает порезы вблизи в зеркале.
— Где твоя аптечка первой помощи? — спрашиваю я, подходя к нему. Это довольно большая ванная комната, но внезапно она кажется намного меньше, когда я стою рядом с ним. Я чувствую себя намного меньше. Но я в долгу перед ним. Никто и никогда не заступался за меня так, как он.
Дымчато-серые глаза встречаются с моими в зеркале.
— Под шкафом, — говорит он.
Я наклоняюсь, достаю корзину и ставлю ее на столешницу.
— Так, не дергайся, может немного жечь, — предупреждаю я, выдавливая мазь с антибиотиком на кончик пальца. — Тебе придется повернуться ко мне.
Он повинуется, и у меня в горле перехватывает дыхание. Вблизи его глаза невероятны. То, что они сфокусированы на моем лице, заставляет меня сильно нервничать. То, как он смотрит, как будто я для него самая интригующая вещь в мире, нервирует. Никто и никогда не смотрел на меня так, полностью.
— Будь спокойнее, — пробормотала я, стараясь не выдыхать слишком сильно.
— Ты уже говорила это. — Он усмехается, глядя на меня. — Я большой мальчик. Думаю, я смогу выдержать немного боли. — Да, но смогу ли я?
— Хорошо, готов? — спрашиваю я, проводя кончиком пальца по ране над его бровью.
Он тянется вверх, его пальцы обхватывают мое запястье.
— Это ты дрожишь. Если кровь тебя пугает, я могу сам нанести лекарство.
— Вообще-то, — говорю я, наконец, прикасаясь к ране. Он отпускает мое запястье, когда я держусь уверенно. — Обычно я немного брезгую кровью, но я забыла об этом, пока ты мне не напомнил.
Бровь, которую я мажу мазью, слегка приподнимается.
— Правда? — звучит заинтересованно.
— Да, обычно я бы уже вырубилась, — тихонько смеюсь я. — От крови, брызнувшей на твою рубашку раньше, и от этого, — честно отвечаю я, работая теперь над порезом на его нижней губе. Я очень осторожно, легкими движениями наношу лекарство, не желая причинить ему боль. Стараюсь не смотреть слишком долго на пирсинг в его нижней губе или на то, как его зубы цепляются за нее, когда он думает. Его голова наклонена, его рот близко к моему, его теплое дыхание обдает мои губы. Мой язык высунулся, смачивая губы.
— Что теперь изменилось? — хрипло спрашивает он.
Я вздрагиваю от страдания, которое слышу в его голосе, поднимая палец от пореза.
— Я причиняю тебе боль?
— Нисколько, — говорит он, на его губах играет небольшая ухмылка. Он дышит, и я клянусь, что вдыхаю тот же самый воздух. Уголок его рта приподнимается. — У тебя неплохо получается играть в медсестру. Мне придется это запомнить.