Повод для беспокойства

– Хорошо, – кивнул Рэй.
Начать сначала. Теперь она – не отчаявшаяся мать-одиночка. Надо понять, нравится ли он ей или она просто в нем нуждается. Со вспышками гнева можно разобраться потом.
Рэй хотел покататься на Колесе обозрения. Они купили билеты и ели мороженое на скамейке, глядя на реку.
– Помнишь мороженое с вафлями? – спросила Кэти. – Квадратное такое. Интересно, оно сейчас продается?
  
Рэй не слушал.
– Мы как будто в отпуске.
– Вот и прекрасно, – сказала Кэти.
У отпуска есть лишь один минус – после него надо возвращаться домой.
– Поездка на отдых стоит на четвертом месте по уровню стресса, – заметила Кэти. – После смерти супруга, смены работы и переезда. Насколько я помню.
– На четвертом месте? – Рэй смотрел на воду. – А как насчет смерти ребенка?
– Ну, может, не на четвертом.
– Смерть жены. Ребенок-инвалид, – сказал Рэй.
– Неизлечимая болезнь, – подхватила Кэти. – Потеря руки или ноги. Автокатастрофа.
– Пожар, – продолжил Рэй.
– Объявление войны, – сказала Кэти.
– Увидеть, как переехали собаку.
– Как переехали человека.
– Самому переехать человека.
– Самому переехать собаку.
– Переехать целую семью.
Они опять смеялись.
Колесо обозрения Рэя разочаровало.
– Слишком все продумано, – посетовал он.
Ему хотелось ветра в волосах, ржавчины на перилах и хотя бы отдаленной вероятности крушения. Кэти меж тем отругала себя за то, что не включила в план развлечений запрет высоты. Голова у нее кружилась. Мраморная арка, электростанция Баттерси, небоскреб Мэри-Экс и зеленые холмы вдалеке – как будто они в чертовом Непале. Не отрывая взгляда от скамейки, она старалась представить, что сидит в сауне.
– Знаешь, когда я был маленьким, – сказал Рэй, – наши родственники жили на старой ферме. Там можно было вылезти через окно на крышу. Мама с папой не знали – они бы с ума сошли. Но я до сих пор помню, как это прекрасно – находиться на самом верху. Крыши домов, поля, машины… Чувствуешь себя богом.
– Сколько осталось? – спросила Кэти.
Рэй удивленно взглянул на часы.
– Еще пятнадцать минут.
62
Нет, это не бассейн, потому что лимонно-желтый купальник (он вспомнил, девушку звали Марианна) ритмично покачивается из стороны в сторону, и весла с плеском погружаются в воду. А, это соревнования по гребле (нет, кажется, Марлена), и не по телевизору, потому что он опирается на твердую гранитную балюстраду, но его щека прижата к ковру, значит, он все-таки в доме, а комментатор говорит что-то о кухне, и есть такой способ нарисовать фикус – сфотографировать, спроецировать на большой лист бумаги, приклеенный к стене, и обвести. Но некоторые считают, что это мошенничество, а Рембрандт, между прочим, использовал линзы, во всяком случае, так писали в «Санди таймс», или то был Леонардо да Винчи, и никто не обвинял их в мошенничестве, потому что главное – как выглядит уже готовая картина, и его поднимают люди, одетые в белое, и это не круг света, а скорее прямоугольник над лестничным пролетом, хотя, если подумать, проектор он мог выбросить еще в восемьдесят пятом, вместе с детской ванночкой, и кто-то настойчиво зовет его: «Джордж! Джордж!», а затем он оказывается в ярком квадрате света, и ему надевают что-то на лицо, и двери закрываются, и он поднимается в прозрачном лифте над домом и видит недостроенную студию, и забившийся водосточный желоб над окном ванной, до которого надо в конце концов добраться, и старинный локомотив на железной дороге в долине реки Нин, и три озера в загородном парке, и зеленые поля, и маленький ресторанчик в Агридженто, и бабочек на Пиренеях, и следы от самолетов в голубом небе, постепенно переходящем в черное, и огоньки звезд.
63
Джин всегда считала сестру человеком тяжелым. Даже до того, как Эйлин «возродилась». По правде говоря, после так называемого перерождения стало немного легче: хотя бы понятно, почему она так себя ведет. Впрочем, вряд ли они когда-нибудь поладят, потому что Эйлин попадет в рай, а Джин – нет, нечего и пытаться.
При одном только взгляде на бесформенную серую кофту сестры Джин начинала казаться себе меркантильной эгоисткой. За обедом ее так и подмывало рассказать о Дэвиде и посмотреть на физиономию Эйлин. Удержала лишь мысль, что сестрица сочтет своим моральным долгом сообщить о ее падении Джорджу. Впрочем, какая разница. С этим покончено. Во всяком случае, на ближайший год.
Подъезжая к дому, Джин с нетерпением ждала разговора с Джорджем. О чем угодно. Но еще даже не открыв дверь, поняла: что-то случилось. Сквозь матовое стекло было видно, что телефонный столик не на месте. А у подножия лестницы лежит что-то темное. С руками. Похоже на пальто…
Джин открыла дверь. Да, пальто. Затем она увидела кровь. На лестнице. На ковре в холле. И кровавый отпечаток руки на стене, возле двери в гостиную.
Позвала Джорджа, но ответа не получила. Развернуться и бежать к соседям, чтобы позвонить в полицию? Но что она скажет, не зная, где муж и что с ним? Надо сперва все осмотреть. Джин вошла в дом. Каждый волосок на ее теле встал дыбом. Дверь она оставила открытой. Чтобы не терять связь. С небом. Воздухом. С нормальной жизнью.
В гостиной – все как обычно. Джин вошла в кухню. На полу – кровь. Джордж явно что-то стирал. Люк стиральной машины открыт, наверху – коробка с порошком. Дверь в подвал распахнута. Джин осторожно спустилась. Еще кровь. В бассейне, на морозильной камере. Тела нигде нет.
Она изо всех сил старалась не думать о том, что здесь могло случиться. Вошла в столовую. Поднялась наверх. Заглянула в спальни и, наконец, добралась до ванной. Вот где все произошло. Увидев нож, Джин отвела взгляд. Вернулась в холл, упала в кресло и разрыдалась.
Надо кому-то позвонить. С трудом поднявшись, Джин добрела до спальни и сняла трубку. Телефонный аппарат она не распознала, как будто никогда не видела. Две штуковины. Что-то гудит. Кнопки с черными цифрами.
Она не хотела звонить в полицию, разговаривать с чужими людьми. Потом. А Джейми не оказалось в офисе. Джин набрала его домашний и оставила сообщение. Потом позвонила Кэти. Оставила сообщение и ей. Номера мобильных она не помнила. Позвонила Дэвиду. Он пообещал приехать через четверть часа.
В доме стоял ледяной холод, Джин трясло. Достав из шкафа зимнее пальто, она вышла на улицу и присела на парапет.
64
Возвращаясь от Тони, Джейми купил на круглосуточной заправке пачку «Силк кат» и кучу шоколадных батончиков: «Твикс», «Кэдбери буст» и «Йорки». Съел весь шоколад, выкурил одиннадцать сигарет и забылся тяжелым сном.
Когда он проснулся, ему показалось, что кто-то вставил между мозгом и черепом проволочную вешалку. Джейми опаздывал и не успевал принять душ. Оделся, запил две таблетки ибупрофена растворимым кофе и побежал к метро.
Сидя в вагоне, он вспомнил, что так и не позвонил Кэти. Когда вышел, достал из кармана мобильный, но понял, что не сможет нормально поговорить, и решил позвонить сестре вечером. Уже в офисе подумал, что надо было все-таки позвонить.
Так нельзя. Дело не только в Тони. Дело в нем самом – он стоит на перепутье. События, происшедшие за последние несколько дней, изменят всю его жизнь. Джейми очень хотел нравиться людям. И он им нравился. Во всяком случае, раньше. Однако в последнее время что-то изменилось. Все начали в нем сомневаться, включая и его самого. Если ничего не предпринять, он превратится в человека, которого больше интересует мебель, чем люди. Найдет себе такого же, и будут они вести жизнь, с виду вполне нормальную. Только на самом деле это не жизнь, а медленная смерть, от которой сердце превращается в засушенную виноградину.
  
Или еще хуже: он станет метаться от одного партнера к другому, растолстеет, потому что всем будет плевать, как он выглядит, заболеет какой-нибудь отвратительной болезнью и умрет долгой, мучительной смертью в больнице, среди таких же выживших из ума стариков, воняющих мочой и капустой.