Небо красно поутру
* * *Мягкий дождик со ртутного неба и земля безмолвная, как камень. Вода падала, бережно омывая все во владеньях своих, деревья и поля, каменный порожек и все еще сочившуюся кровь, ручейки, алым сбегавшие к раззявленной пасти радушной почвы.
Земля скривилась, а Койл встал на ноги, и укрепился на них, и заметил, что лошадь ржет, и увидел, что подалась она уходить. Он огляделся на поля и тропку, и медленно направился к ней, животному дикоглазому, и пошептал ей, успокаивая, затем гладя ее по телу, руки у него липкие и марали окровавленными потеками снежно-белую шерсть ее, пока не встала лошадь спокойно, а он затем повел ее обратно по тропе.
Умница девочка. Хорошая девочка.
Нигде тут лошадь не привязать, поэтому он обернул вожжами камень, а затем склонился к падшему человеку. Глаза его сузились, а потом взгляд его обратился к почве из страха чиркнуть по глазам трупа, незрячим луковицам, остекленело вперившимся в небо, и он схватился за лодыжки в сапогах и потащил тело, голова его без шляпы моталась из стороны в сторону, пока тело это не улеглось крестом на тропу. Он выпрямился, переводя дух, и оглядел землю окрест, сквозь марево линялую серость кварцитовых холмов и болота под ними, простершуюся золотисто-бурым, в хватке ее затаились притихшие столетья.
Он присел на корточки, и просунул руки трупу под мышки, и сцепил их, и воздел мертвый вес его себе на грудь, голова поникла да упокоилась у него на плече, и он пинал тащившиеся следом пятки. Танцорами-трупокрадами могли б они быть, с одеревенелыми конечностями под мелодию шептавшего ветерка, и, пятясь, он потерял равновесие. Лошадь нервно дернулась, и он рухнул наземь, все еще сомкнутый в объятье, а продырявленная голова уткнулась в него, и он отвернулся, а желудок его опустошился. Исусе. Он встал, и вытер рот рукавом, и начал сызнова, присев и тужась, покуда мертвец не встал, поддернутый, по стойке смирно, а потом он вновь нагнулся, и перекинул тело себе через плечо, и понес его к лошади. Труп уложил он поперек седла и посмотрел на сияющие сапоги мертвеца, затем склонился к бурьяну и выдрал горсть листьев щавельника и вытер о них себе руки. Повернулся и увидел, что за ним наблюдает черная собака.
Гончая Хэмилтона стояла поодаль, настороже подавшись вперед, хвост трубой, а глаза сужены и глядели не мигая. Койл топнул на нее, но взгляд свой собака не отвела. Он поискал глазами под ногами и подался к стене, где подобрал обломок камня. Вяло кинул его, камень отскочил в бурьян, а собака не сошла с места. Он подобрал еще один, видом что крупный клык, и вот он опасно отскочил перед гончей, и та убежала.
Койл приблизился к лошади, и взял поводья, и развернул животину, а когда снова глянул себе за плечо, собака вернулась. А ну пшла к окаянному. Койл вывел лошадь обратно через те ворота, в какие въехал Хэмилтон, и закрыл их, и поглядел на собаку, наблюдавшую из-за них.
Дождь прекратился, и он провел лошадь тропою под прикрытие деревьев, минутку постоял и послушал. Ох будьте, пожалуйста. Бодрый пересвист черного дрозда и все остальное – как и должно быть. Под сенью дерева срезал путь к холмам, неуклюжее это шествие, притихшее с обмякшим трупом, не положенным ни в какой гроб, кроме уклончивого воздуха, и обмыт он для погребенья своего лишь ихором из растворенных вен своих, а никаких плакальщиков, кроме этой черной собаки, нигде и не видать. Деревья расступились, и земля склонилась к Друмлишу, где подошли они к ручью, вода шуршала по камням, словно наблюдавшие шептуны. Лошадь он привязал и снял пиджак. Старый твид, ношенный и вытертый по краям, теперь настоялся на потемнелой крови. Он заметил, и выругался, и стукнул себя кулаком в челюсть. Дурила ж ты. Пиджак вымыл он в воде, и пятно ослабло, но осталось, и он его отжал и понес в руке, а потом повесил лошади в подпругу. Снова нагнулся к потоку, и черпанул пригоршни воды холодной и целебной себе в рот, и подвел лошадь и дал напиться ей, собака ж наблюдала из деревьев, а тело мертвеца свешивалось с лошажьих боков.
Они оставили реку и вышли на проселок, и Койл высунул нос из тени, и только-только сделал он это, до ушей его донесся колесный перекат, и он уловил взглядом, что из-за поворота слева медленно образуются какие-то очертания. Дыханье у него резко прервалось, и он повернулся и задом загнал лошадь в деревья. Из листвы наблюдал он за человеком, в котором узнал Харкина, чернолицего и бородатого: вел он мула и повозку к поселенью из белых домиков, что расселось дальше по дороге близ Миналека. Шествие это приближалось безо всякой спешки, Койл страшился глаз человека, тупо глядевших вперед. Лошадь зафыркала, и рука Койла дотянулась и обхватила ей морду, дабы успокоить животину, и сопеть она прекратила, и тут же человек тот оказался прямо перед ним, каждый шаг его – миг, растянутый во времени, словно вечность, в которой не жить ему. Иисусе, была бы прямо тут яма, так и забрался бы в нее. Дыхание его удавлено в глотке, но вот уж прошел человек мимо.
* * *Изумрудная листва принялась редеть, и он вышел из-под укрытия деревьев в Минтикате, где земля сделалась мышастой. Стебли усыпанных цветками сорняков слабо лиловели по вересковой земле, и дождь падал холодно и непреклонно на эту топь, под низом черную и принимающую. По всему торфяному царству ни единой вехи для человека, и он шел, покуда не встретил сломанное дерево, белокостное и обугленное от давно отгоревшего пожара, когда в него ударила молния.
Тело он тащил с седла, пока оно не стекло под собственной тяжестью и не ударилось оземь так, словно кость треснула. Унылый взор старых холмов – наблюдателей события сего, да на ветерке дуновенье пота и крови. С неба слетела одинокая ворона-падальщица, вся в черном, посидеть на дереве. Бесстрастно поглядела она на это зрелище, обозрела бессловесный пейзаж и каркнула единственную ноту проповеди, прежде чем склонить набок голову и взлететь.
Койл присел на корточки, и сцепил руки с телом, и потащил его спиной к болоту, и повернулся, и руками покатил его вперед. Мертвые глаза крутнулись, затем утопли в темном саване воды. Он его подпихнул ногой и понаблюдал, макушка трупа слабо сияет, пока не слилась с пустотою воды. Он стоял, покуда тело не скрылось, и тут увидел, как из-за предела подает ему знаки одинокий сапог, и поднял он скелет палки из-под дерева, и дотянулся до пропасти, и подпихнул его. Буек этот остался, однако, маячить, и он подтолкнул его сызнова, но тот все равно держался на месте упорно. Дождь давил с неба все сильней. Он остался возле бочажины на коленях, земля промоклая, а глаза у него впали.
Не могу я перед собою прикидываться, никак не могу. Я это сотворил, вот и весь сказ.
Громадная тяжесть тучи откатилась назад, чтоб явить послабленье голубизны, а потом опять потемнело, и когда встал он и повернулся к лошади, никакого животного присутствия было уже не разглядеть на том пустынном участке болота, если не считать неумолимого взора гончей.
* * *Сколько лошадь без всадника простояла на дворе незамеченной, никто сказать не мог. Она призраком вошла на конюшенный двор, глаза дикие, а бронзовая шкура пушится колючками. Белизна бабок ее заляпана грязью, а морда измазана кровью. Вызвали Фоллера, и тот пришагал из дому, черные сапоги сияют, а холодные глаза – в их бездвижном положенье улыбки. Вокруг лошади, бормоча, сгрудились работники, и кое-кто из них встревоженно поглядывал на человека в надежде, что он предоставит им какое-то заверенье или объяснение касаемо природы того, что лежало пред ними, но тот при виде лошади без всадника не проявил никакого чувства. В длинные ладони свои взял он голову зверя и посмотрел на алый гобелен, осмотрел плоть животного, нет ли где увечий, а когда ничего не отыскал, коснулся пальцем влажного вещества и заговорил себе под нос словами, что собравшимся были ясны, как день: кровь то была не лошадиная.
Джим стоял, вороша сено в сарае, когда в сумрак ступил работник.