Арбитр Пушкин (СИ)

— Ты знаешь, что, — хмыкнул он. — Верность присяге. Служба Отечеству. Достоинство. Независимость.
— А если служба Отечеству теперь — это не только казарма или канцелярия? — спросил я. — Если государство строит заводы и фабрики, развивает промышленность, выводит страну из отсталости — разве участие в этом не служба? Ты же прекрасно знаешь, что вложил деньги в акции моих предприятий. Приоткрою тебе тайну — в каждом из них участвует царский двор. Хочешь сказать семья Романовых прилипалы и спекулянты?
  
Отец молча повертел бокал в руках.
— Ты говоришь, что с моей подачи продал имение, — продолжил я. — А я спрашиваю: кто там жил? Крестьяне. Кто их кормил? Земля. А кто заботился об их судьбе? Управляющий, который врал в отчётности, пока ты читал стихи на французском. Ты не бросил их, папа. Ты не стал ждать, пока система рухнет под тобой, оставив тебя без средств и чести. Извини за беспардонность, но в вашем с дядей Василием случае так он и было бы. Вы служили Отечеству, но оно не научило вас, как должным образом управлять хозяйством. Вы не смогли при крепости чего-либо достичь, а при новых правилах ваша жизнь и вовсе развалилась бы, как карточный домик. Так что деньги — те самые, что когда-то были связаны с крепостными — ты вложил в дело, которое строит самолёты, делает удобрения, даёт работу тысячам. И эти дивиденды — не плата за предательство чести. Это — вознаграждение за её переосмысление.
Он поднял на меня глаза.
— А ведь ты прав… — тихо сказал он. — Я до последнего считал, что быть дворянином — значит владеть землёй. А, оказывается, быть дворянином — значит понимать время. И не цепляться за прошлое, когда будущее требует действий.
— Вот именно, — кивнул я. — Честь не в том, чтобы стоять неподвижно. Честь — в том, чтобы не предать Отечество, когда оно меняется. А мы с тобой — не вышли из игры. Мы просто начали играть по-новому.
Отец допил кальвадос, улыбнулся — впервые за вечер без тени сомнения.
— Значит, могу считать себя не только дворянином, но и акционером?
— Безусловно, — усмехнулся я. — Убедишься в этом, когда на следующий год получишь дивиденды на порядок больше, чем платили тебе оброк в Болдино. Только не вздумай акции продавать. Это я тебе говорю, поскольку уверен, что они в цене изрядно прибавят и соблазн будет велик.
Папа рассмеялся — громко, по-настоящему.
— Ну что ж… — произнёс он, поднимая пустой бокал. — За новую честь.
— За Отечество, — отсалютовал я своим бокалом. — И за тех, кто его строит — не словами, а делом.
  
Глава 19
 
Эпилог
Санкт-Петербург, Московский вокзал, 8 июня 1830 года
Тринадцать лет.
Ровно тринадцать лет с того дня, когда я очнулся закопанным по шею на берегу Царскосельском пруда.
И вот сегодня настало время подвести некоторые итоги моего пребывания в этом мире.
Московский вокзал, залитый утренним светом, полный народа, знамён и цветов. Море шляп, мундиров, бриллиантовых булавок и нервных улыбок. Ну и куча журналистов и фотографов — куда без них.
Вся столица здесь — но не только аристократия. В первых рядах, отделённые алой лентой от парадной аллеи, стояли те, чьи руки проложили путь от Петербурга к Москве: рабочие в праздничных рубахах с вышитыми гербами. Их груди украшали серебряные медали «За постройку железной дороги»– не как символы награды, а как знамёна труда, заменившие собой штыки почётного карауля. Инженеры в новых сюртуках, рядом — теодолиты, увенчанные лентами, и чертёжные доски с гравюрами будущих станций, развешанные как трофеи. Даже в этот день, когда аристократы щеголяли нарядами и ювелирными изделиями, здесь царила рабочая гордость.
Кого уж точно не было у Московского вокзала, так это бунтовщиков, каковыми оказались в моём мире декабристы.
Декабристы. Если верить историческим данным их было больше пятисот. Двести восемьдесят девять были признаны виновными. Более четырёх тысяч солдат, выступавших на стороне декабристов, после восстания были отправлены воевать на Кавказ, ко многим были применены телесные наказания.
Но на этот раз История изменила свой ход. Те из потенциальных декабристов, кто ещё не нашёл себя в делах Союза и после первых реформ, в деле возрождения Державы, позже составили костяк «Комитета по делам крестьян и помещиков».
Да, приходилось не только права крестьян отстаивать, но и помещиков с их семьями защищать.
Разъяснения от правительства под названием «Земля и воля» были разосланы везде, даже в самые маленькие деревушки. Их, под свет лучины, крестьяне заучивали наизусть. И это работало. В кои веки до народа донесли внятные объяснения происходящего.
В прошлой истории, после отмены крепостного права произошло более тысячи бунтов и волнений за год. В три раза больше, чем за предыдущие пять лет. А русский бунт — он всегда кровав и беспощаден. Вот и носились члены Комитета по сёлам и уездам, как проклятые, донося волю Императора и разрешая конфликты между крестьянами и помещиками.
Во многом благодаря их усилиям реформы малой кровью обошлись.
Я вышел из своего автомобиля — чёрного, необычного для этого мира, словно сошедшего со страниц моих воспоминаний. Его создали в Велье, в мастерских моих Самоделкиных, которые умеют превращать даже самые смелые фантазии в действующую технику.
Хотелось бы гордиться, что такой экземпляр единственный, но приходится признать: у самого Императора стоит в конюшне точно такой же минивэн. А как иначе быть с Николаем I, чьё слово в Российской империи весит больше, чем все её границы? Разве можно представить царя без надёжного средства передвижения? Тем более что он не просто правитель — мой кум, человек, с которым нас связывают не только обряды крещения, но и годы доверия, прошедшие сквозь дым войн, туман дипломатических переговоров и шепот приёмных залов.
Выйдя из машины, я открыл заднюю дверь и подал руку жене. Катя с благодарностью приняла помощь, легко ступив на мостовую.
Красавица. Десять лет назад в Велье, в свите Императрицы, она едва ли не пряталась за кружевным веером, дрожащими пальцами поправляя перчатки до локтя, а теперь её осанка дышала такой же непоколебимой грацией, как статуя Флоры в Летнем саду — там, под шепот фонтанов, мы порой гуляем во время наших визитов в столицу. Время не стёрло черты той юной фрейлины — оно наложило поверх них оттенки мудрости: в уголках глаз застыли морщинки от улыбок, а в походке, некогда скованной этикетом, появилась та уверенность, что рождается только после пройденных бурь.
Помогая Катеньке выйти из салона минивэна, я ощутил, как её пальцы слегка сжали мою ладонь — та самая нежность, что десять лет назад дрожала за веером в Велье. В тот же миг с противоположной стороны машины распахнулась дверь, и на мостовую выпрыгнул наш Коля, поправляя светло-синий сюртук с такой серьёзностью, будто собирался на заседание Сената.
За сыном, держась за его руку, вышли Маша и Наташа — наши близняшки, две капли воды в одинаковых лавандовых платьях. Их светлые косы, перевитые атласными лентами, колыхались в такт шагам, словно солнечные зайчики на водной глади. Порой я путаю их имена, вызывая улыбки горничных. Но в сходстве дочерей — отголосок Кати: те же глаза, что сияли в свите Императрицы, те же лёгкие складки у губ, будто девочки унаследовали не просто черты матери, а её саму душу, разделённую на две юные души, готовые покорять мир.
  
— Папа, можно я подойду поздороваться с Его Императорским Величеством? — не выпуская из ладоней руки сестёр, спросил Коля, кивнув на минивэн Николая I, припаркованный в нескольких шагах от нас.
Я улыбнулся про себя: мой маленький дипломат прекрасно понимает, что за почтительным поклоном к императору скрывается нетерпение увидеть Александра, Марию и Ольгу — детей его крестного. Скоро, уже на следующей неделе, наши семьи отправятся в крымскую резиденцию, где строгие правила дворцовых коридоров уступят место свободе. Там, под шепот моря и ласковый шелест золотистых кипарисов, близняшки с Ольгой будут строить планы сокровищных экспедиций в садовых лабиринтах, а мальчики лазать по окрестным горам и купаться в море до синевы на губах, пока закат не окрасит небо в те самые оттенки, что мы так любим с Катей.