Голодные игры: Контракт Уика (СИ)

Китнисс засыпала могилу землёй — медленно, аккуратно, будто боялась причинить боль даже теперь. Положила сверху плоский камень, прижав его ладонями, словно закрепляя обещание. Потом встала на колени, глядя на свежий холмик.
Я не позволю забыть тебя, Рута.
В груди что-то кристаллизовалось — ярость, боль, решимость. Всё сплавилось в единое целое, твёрдое и холодное, как сталь. Это больше не было хаосом эмоций — это стало целью.
  
Я не позволю им выиграть. Карьеры. Капитолий. Все, кто это устроил. За тебя. За Прим. Я буду сражаться. И если смогу… я выиграю не для себя. Для того, чтобы твоя смерть не была напрасной.
Она подняла глаза в небо, туда, где, она знала, летали камеры. Где зрители Капитолия сейчас смотрели на неё, оценивали, судили.
Пусть смотрят. Пусть видят.
Она больше не была испуганной девочкой из Двенадцатого. Она была охотницей. И у неё теперь была цель. Китнисс встала, вытерла грязные, окровавленные руки о бёдра. Подняла лук, проверила тетиву — коротким, привычным движением. Лицо стало каменным, глаза — холодными.
Она развернулась и пошла прочь из поляны, не оглядываясь.
***Тем временем, в Центре управления
Сенека Крейн сидел за центральной консолью, положив локти на холодное стекло стола. Перед ним медленно вращалась голограмма арены — зелёно-золотая, почти красивая в своей искусственности. Лес, ручьи, перепады высот, погодные узлы. Всё — система. Всё — под контролем.
— Начинаем фазу смещения, — сказал он ровно.
Никто не переспросил. В Центре управления уже привыкли: если Сенека говорил «начинаем», это означало, что решение принято задолго до того, как было произнесено вслух.
Первым на очереди шёл пожар.
На голограмме загорелся сектор — тонкая оранжевая линия, которая медленно расползалась, как живое существо. Не вспышка, не катастрофа. Управляемое горение. Ветер скорректирован на полградуса, влажность снижена ровно настолько, чтобы пламя не вышло из-под контроля.
— Отсекаем пути отхода, — прокомментировал техник. — Оставляем коридор.
— Не слишком узкий, — уточнил Сенека. — Они должны чувствовать давление, но не панику.
Он смотрел на экран с изображением Китнисс и Руты — две фигуры, бегущие вдоль ручья. Китнисс уже поняла. Это было видно по тому, как изменился её шаг, как она начала выбирать маршрут не инстинктивно, а вынужденно.
— Она хороша, — заметил кто-то сбоку.
Пожар сделал своё дело. Девочки ушли туда, куда нужно.
На следующий цикл он одобрил туман.
— Контактный яд, — сказал он, глядя, как на карте появляется серебристое марево. — Красивый. Пусть зрители затаят дыхание.
— Обход возможен, — заметил аналитик.
— Именно, — кивнул Сенека. — Но обход — это потеря времени. И ещё один шаг к центру.
Он наблюдал, как Китнисс останавливается, как Рута инстинктивно тянет её назад. Камера поймала их лица крупным планом: страх, сосредоточенность, доверие. Идеальная пара для аудитории.
— Дайте им почувствовать себя умными, — сказал Сенека. — Пусть думают, что перехитрили нас.
Когда туман остался позади, в ход пошли муравьи. Голограмма ожила — чёрный, блестящий поток, пересекающий предполагаемый маршрут. Джобберджеки. Агрессивные, быстрые, безошибочные.
— Это уже жестоко, — тихо произнёс кто-то.
Сенека не ответил сразу. Он смотрел, как Китнисс замирает, как медленно поднимает руку, останавливая Руту. Как выбирает обход — снова в нужную сторону.
— Жёстоко — это оставлять наших зрителей без зрелища, — сказал он наконец. — А сейчас им не всё равно.
Центр арены подсветился на голограмме мягким красным. Территория карьеров. Рог Изобилия — уже пустой, но всё ещё символический центр притяжения.
— Встреча неизбежна, — подвёл итог Сенека. — Вопрос только — как она будет выглядеть.
Он откинулся на спинку кресла, когда камеры вывели изображение карьеров: уверенные, вооружённые, смеющиеся. Контраст был выверен до мелочей. Хищники и добыча. Сила и уязвимость.
А потом в кадре появилась девушка из Восьмого.
Сенека не вздрогнул. Не отвёл взгляд. Он смотрел внимательно, почти изучающе, как стрела входит в спину, как тело падает, как реакция Китнисс запаздывает на долю секунды — ровно настолько, чтобы зритель успел осознать происходящее.
— Вот она, — сказал он негромко. — Точка невозврата.
Когда девочки себя выдали, камеры уже были готовы. Крупный план. Дрожащие губы. Ужас, неподдельный, не сыгранный.
— Она даже не смотрит в объектив, — отметил режиссёр трансляции.
— Именно поэтому это работает так хорошо, — ответил Сенека.
Он наблюдал, как начинается погоня, как напряжение нарастает, как линия сюжета стремительно сжимается в одну точку. Рута. Копьё. Удар.
В зале повисла тишина.
Сенека сложил руки, сцепив пальцы. Его лицо оставалось спокойным, почти отстранённым, но взгляд был острым, внимательным.
— Невинная жертва, — произнёс он. — Эмоциональный взрыв. Идеальная дуга.
Когда Китнисс упала рядом с телом Руты, когда камера поймала её лицо — опустошённое, надломленное, но не непреклонное — Сенека кивнул сам себе.
— Запомните это выражение, — сказал он. — Оно подлинное. Такого не сыграешь.
На экране лес наполнился криками, движением, хаосом. План сработал. Арена ответила так, как должна была ответить.
Сенека Крейн смотрел, не моргая. Не с удовольствием — с интересом.
  
Глава 19
 
Тишина после смерти Глиммер длилась не больше секунды.
Началась схватка — не изящная, не техничная, а грубая, первобытная. Два тяжеловеса, сцепившиеся в рукопашной, где каждый удар мог стать последним. Сет взревел — не от страха, не от боли, а от чистой, животной ярости. Его лицо исказилось, глаза налились кровью, и он бросился на Цепа с топором наперевес, не думая о защите, не думая о тактике. Только инстинкт, только желание уничтожить того, кто посмел убить их. Цеп встретил его ударом — мощным, тяжёлым, как удар кузнечного молота. Его кулак врезался Сету в грудь, сбивая дыхание, отбрасывая на шаг назад. Но Сет устоял, выплюнул кровь и ринулся снова.
Клов и Ника отступили на несколько метров, оценивая ситуацию. Клов сжимала нож, готовая метнуть, но Сет и Цеп были слишком близко друг к другу, крутились, меняли позиции. Любой бросок мог попасть не в ту цель.
— Сет, отойди! — крикнула Клов. — Дай нам прицелиться!
Но Сет не слышал. Или не хотел слышать. Он был слишком разъярён, слишком погружён в борьбу, чтобы думать о чём-то, кроме смерти противника.
Цеп был сильнее — гораздо сильнее. Годы работы на полях, переноска тяжестей, жизнь, где физическая сила была единственным способом выжить, сделали его машиной из мышц и ярости. Он схватил Сета за плечи, приподнял и с размаху ударил коленом в живот. Сет согнулся, задыхаясь, но не отпустил топор. Он размахнулся и ударил лезвием по бедру Цепа — не глубоко, скользящий удар, но достаточно, чтобы кровь брызнула фонтаном. Цеп зарычал, но не отступил. Вместо этого он схватил Сета за шею обеими руками и сжал.
Сет попытался освободиться, бить топором, но Цеп держал железной хваткой, сжимая, сжимая, пока лицо Сета не начало синеть. В отчаянии Сет бросил топор, схватил Цепа за руки, пытаясь разжать пальцы. Не получалось. Тогда он ударил локтем — один раз, второй, третий — прямо в рёбра, в бок, в печень. Цеп дрогнул, хватка ослабла на мгновение, и Сет вырвался, упав на колени и хватая ртом воздух.
Цеп не дал ему восстановиться. Он схватил валун размером с голову и занёс над Сетом, готовясь раздробить череп. Сет увернулся в последний момент — камень врезался в землю рядом, подняв фонтан пыли. Сет подкатился, схватил свой топор и с рёвом ударил снизу вверх, целясь в грудь. Лезвие вошло под рёбра, но не глубоко — Цеп успел отклониться, и удар скользнул по боку, разрезав кожу и мышцы, но не задев жизненно важных органов. Кровь хлынула, но Цеп всё ещё стоял.
  
Он схватил древко топора, выдернул его из своего тела — просто выдернул, не обращая внимания на боль, — и бросил в сторону. Потом схватил Сета за горло снова, поднял над землёй и с чудовищной силой швырнул в ближайшее дерево. Сет ударился спиной о ствол с глухим стуком, воздух выбило из лёгких, звёзды вспыхнули перед глазами. Он попытался встать, но ноги не держали.