Голодные игры: Контракт Уика (СИ)

Чёрная, блестящая масса насекомых текла между деревьев, затапливая корни, камни, поваленные ветки. Муравьи были огромными — с палец длиной, с мощными челюстями, переливающимися металлическим блеском. Китнисс видела, как они набрасываются на мелкого зверька, не успевшего убежать. Тот дёрнулся, пискнул — и через секунду от него остался только чистый, белый скелет.
Джобберджеки.
  
Название всплыло из памяти — из тех голограмм в тренировочном центре, которые она просматривала мельком, больше доверяя инстинктам, чем сухим знаниям. Рута схватила её за руку, показывая в сторону. Обходим. Они обошли. Снова. И снова оказались там, куда их толкали с самого начала.
К центру арены. К Рогу Изобилия. К территории карьеров.
Китнисс чувствовала ловушку. Чувствовала, как невидимые стены сжимаются, как пространство для манёвра уменьшается с каждым шагом. Но выбора не было. Позади — огонь, туман, муравьи. Впереди — только один путь. Они шли молча, напряжённо, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому треску ветки под ногой.
Встреча произошла на закате.
Солнце уже клонилось к линии деревьев, окрашивая лес в тёплые, обманчиво спокойные оттенки золота и меди, когда они крались по заросшему папоротником склону. Листья под ногами были сухими, предательски ломкими, и каждое движение требовало концентрации. Они старались не шуметь, замедляя шаг, замирая после каждого хруста, когда Китнисс услышала голоса.
Мужские. Женские. Громкие, уверенные. Не шёпот. Не напряжённые обрывки фраз выживающих. Это были голоса людей, которые не боятся, что их услышат.
Она замерла, подняв руку. Жест был резким, отточенным, беззвучным. Рута остановилась следом, мгновенно поняв сигнал, вжавшись в землю так, словно хотела стать её частью, раствориться среди корней и влажной листвы.
Китнисс медленно раздвинула папоротник, стараясь, чтобы ни один лист не шелохнулся, и выглядывая вниз. Сердце билось ровно, но слишком громко, отдаваясь в ушах. Там, на тропинке у ручья, стояли карьеры.
Клов, Глиммер, Сет, Ника. Все четверо, живые, экипированные, вооружённые. Их силуэты были чёткими, уверенными, они занимали пространство так, будто оно принадлежало им по праву. Они выглядели не как беглецы — как охотники, вернувшиеся на свою территорию после короткой вылазки.
Клов что-то говорила, жестикулируя ножом, лезвитый металл мелькал в её пальцах, как продолжение руки. Сет смеялся, громко, беззаботно, размахивая топором, словно это был не инструмент убийства, а игрушка. Глиммер проверяла тетиву лука — привычно, механически, с выражением скуки на лице. Ника молча точила гарпун, не участвуя в разговоре, но и не выпадая из общей картины — её молчание было таким же уверенным, как и их смех.
Они были расслабленными. Почти беззаботными. Нарочито уверенными.
И тут из кустов, метрах в десяти от карьеров, выбежала девушка. Худая, запуганная, с разодранной одеждой и исцарапанным лицом, с растрёпанными волосами, в которых застряли листья и грязь. Китнисс не знала её имени, но узнала форму — Дистрикт восемь.
Девушка упала на колени, подняв руки, словно этот жест мог защитить её от всего, что происходило вокруг.
— Пожалуйста! — закричала она, задыхаясь, голос сорвался на визг. — Пожалуйста, не убивайте! Я не представляю угрозы! Я просто хочу…
Стрела вошла ей в спину — между лопаток, глубоко, со страшным, влажным звуком пробитой плоти. Удар был точным, профессиональным, без колебаний. Девушка захрипела, попыталась вдохнуть, но вместо воздуха изо рта хлынула кровь. Она рухнула лицом вниз, дёрнулась раз, два, и замерла.
Глиммер опустила лук, безразличная, словно только что пристрелила подранка на охоте.
— Одной меньше, — сказала она скучающе, даже не глядя на тело.
Сет подошёл, поднял топор и с размаху ударил по голове трупа. Для верности. Хруст черепа разнёсся по лесу, сухой и отвратительный, слишком громкий в вечерней тишине.
Китнисс зажала рот ладонью, в последний момент удержав вырывающийся из горла звук — короткий, непроизвольный всхлип ужаса и отвращения. Но в этот момент Рута, которая тоже все видела, машинально отшатнулась и упала на так невовремя подвернувшуюся сухую ветку. Короткую тишину разорвал громкий треск.
Все четверо карьеров замерли, повернув головы как одно целое. Их взгляды скользнули по склону, цепляясь за тени, за движение, и остановились на папоротнике, где прятались Китнисс и Рута. Клов медленно улыбнулась — хищно, жестоко, словно уже знала исход.
— Дичь сама вышла на охотников, — протянула она, вращая нож в пальцах.
Китнисс не думала. Она схватила Руту за руку и дёрнула вверх по склону.
— Бежим! — выкрикнула она, и они помчались.
Позади раздался свист. Стрела вонзилась в дерево рядом с головой Китнисс, вибрируя от удара. Ещё одна. Ещё.
— За ними! — рявкнула Клов, и лес взорвался звуками погони.
Китнисс бежала, не оглядываясь, таща Руту за собой. Девочка была лёгкой, быстрой, но не настолько быстрой, как нужно. Карьеры были сильнее, выносливее, тренированнее. Они знали местность. Они были охотниками. Дистанция сокращалась. Ещё стрела — прошла в сантиметрах от плеча Китнисс. Нож пролетел мимо, воткнувшись в ствол. Смех Сета гремел за спиной, всё ближе, ближе.
Смех Сета гремел за спиной, всё ближе, ближе — грубый, уверенный, наполненный азартом охоты. Он катился по лесу, отражаясь от стволов, будто сама чаща подталкивала его вперёд. Мы не успеем. Эта мысль вспыхнула в голове Китнисс ясно и холодно, как приговор, перекрывая дыхание, делая каждый следующий шаг тяжёлым, вязким, будто ноги увязали в земле.
Они выбежали на небольшую поляну, залитую предзакатным светом. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая траву и стволы деревьев в тёплые медные и золотые оттенки, обманчиво красивые, неуместные здесь, в этом месте, где сейчас решалась жизнь. Воздух был неподвижен, пах нагретой хвоей и пылью, и эта тишина резала слух сильнее любого крика.
Китнисс на мгновение оглянулась — карьеры были в двадцати метрах, разгорячённые, ухмыляющиеся. Их лица блестели от пота, глаза горели, движения были лёгкими, уверенными, словно они заранее знали исход погони. Это были не люди, а хищники, загнавшие добычу на открытое пространство.
Сет занёс руку, метнул копьё. Движение было отработанным, почти ленивым — без спешки, без сомнений. Оно летело прямо в спину Китнисс — быстро, точно, смертельно. Воздух вокруг копья будто сжался, свист разрезал пространство, и в этот миг мир сузился до одной линии — от руки Сета до её позвоночника.
И тут Рута дёрнулась вперёд. Маленькая, хрупкая Рута, которая не умела говорить, но умела слушать, которая помогала находить ягоды и скрывать следы, которая улыбалась так редко, но так искренне. Рута, всегда находившаяся чуть позади, тихая, незаметная, словно тень, вдруг стала единственным движением в этом застывшем мгновении.
Она бросилась вперёд, заслоняя Китнисс собой — без крика, без колебаний, так, словно это было единственно возможное решение. Копьё вошло ей в середину груди со страшным, мокрым звуком. Звук был не громким, но таким осязаемым, что Китнисс показалось — его можно потрогать руками. Удар сбил Руту с ног, но она не упала сразу, перед этим пролетев полметра от полученной инерции.
Время остановилось.
Рута лежала на спине, глядя вниз на древко, торчащее из её тела. Кровь быстро темнела на ткани, пропитывая её, капая на траву. Её губы беззвучно шевельнулись — не слово, не крик, скорее вздох, попытка что-то сказать, что уже невозможно было произнести.
Потом она подняла глаза на Китнисс. В них не было упрёка. Не было страха. Только удивление — тихое, детское, словно она сама не до конца понимала, что происходит. И прощание.
  
— Нет, — прошептала Китнисс, замирая. Голос сорвался, прозвучал глухо, как будто принадлежал не ей. — Нет, нет, нет…
Рута улыбнулась — слабо, печально — и упала на бок. Её тело стало сразу каким-то слишком неподвижным, слишком лёгким, будто жизнь вышла из него вместе с этим последним движением. Мир сузился до точки.