Голодные игры: Контракт Уика (СИ)

И вдруг, с запозданием, в её голове сложилось: пока они спорили о фаворитах, о ставках и миллионах, кто-то внизу понял главное — чтобы тебя заметили, не обязательно быть самым громким. Достаточно заставить всех замолчать.
Эффи судорожно сглотнула, а затем, словно по привычке, расправила плечи и выдохнула:
— Ох… — тихо сказала она, и в её голосе впервые за всё время прозвучало не восторженное кокетство, а чистое, неподдельное волнение. — Кажется, у нас только что появился новый пункт в списке тех, на кого стоит обратить внимание.
  
* * *
Пит почувствовал тишину почти физически — как давление на уши, как паузу, в которую обычно кто-то обязательно врывается словами или смехом, но сейчас никто не решался. Сирена ещё выла, свет резал глаза жёлто-красными вспышками, а у него в голове, наоборот, стало неожиданно спокойно и чисто, будто всё лишнее разом убрали. Он знал, что будет дальше. Не в деталях — в общем ощущении момента, которое подсказывало: сейчас нельзя теряться.
Он шагнул к Китнисс и без лишних слов взял её под руку — уверенно, так, словно это было самым естественным жестом на свете. Она дёрнулась было от неожиданности, но тут же поняла, что он делает, и не стала сопротивляться. Пит вывел её немного в сторону, туда, где линия обзора с верхних ярусов была почти идеальной, где стекло, свет и пространство сходились так, что их было видно, как на ладони.
— Доверься мне, — тихо сказал он, почти не двигая губами. — Сейчас. Просто сделай, как я скажу.
Он поднял руку первым, медленно, без суеты, и помахал — не резко, не вызывающе, а так, как машут людям, которые уже смотрят. Не просьба о внимании, а спокойное признание факта: да, мы здесь, вы нас видите, и это нормально. Затем он кивнул Китнисс.
— Луком, — добавил он так же негромко. — Без угрозы. Просто жест.
Она поняла. Китнисс чуть развернулась, приподняла лук и сделала короткий, чёткий салют — движение, в котором было больше мастерства, чем агрессии, больше уверенности, чем вызова. Пит краем глаза отметил, как наверху кто-то снова подался к стеклу, как бокалы замерли на полпути ко ртам, как разговоры не возобновились, потому что теперь все смотрели на них.
В этот момент на площадку ворвались миротворцы. Их было много — слишком много для простой демонстрации силы, но ровно столько, сколько нужно, чтобы показать: контроль возвращён. Они рассредоточились по краям тренировочной зоны, заняли позиции у входов, у лестниц, у прозрачных стен, оружие наготове, движения отточенные, лица закрытые шлемами и равнодушием. Пит отметил это автоматически, почти по привычке: сектора, углы обзора, расстояния между людьми. Опасности не было — ни сейчас, ни минуту назад, но спектакль требовал соблюдения формы.
Прошла примерно минута. Может, чуть больше. Этого хватило, чтобы напряжение успело выгореть и смениться любопытством. Сирены смолкли, тревожный свет погас, и зал снова залило привычное, мягкое освещение, будто ничего и не произошло, будто не было удара, стрелы и слова, выцарапанного на металле.
Негативная реакция других трибутов была ожидаемой. Тогда как трибуты из первого и второго решили не вмешиваться лично, ничто не мешало им намекнуть своим подпевалам. Девушка из четвертого демонстративно хлопнула ладонью по стойке с оружием и громко, так, чтобы услышали не только рядом стоящие, но и верхние ярусы, усмехнулась:
— Ну надо же, — протянула она, не глядя напрямую, но явно адресуя слова им. Голос у неё был резкий, солёный, словно пропитанный морским ветром. — теперь, оказывается, достаточно устроить маленький спектакль, чтобы тебя заметили.
Она повернулась так, чтобы видеть Китнисс боковым зрением, и усмехнулась — не широко, а криво, будто пробуя на вкус чужую реакцию. Китнисс напряглась. Пит заметил, как у неё дёрнулась челюсть, как пальцы сильнее сжали древко лука. Она всё ещё молчала, но в её взгляде уже было предупреждение.
— Если вам есть что сказать, — спокойно, но жёстко ответила она, — говорите прямо. Без этих…
— Без чего? — перебили ее, повышая голос. — Без фокусов? Без дешёвых трюков для публики? Думаешь, если тебе поаплодировали сверху, ты уже особенная?
— Да вы просто завидуете, — бросила Китнисс, и это слово легло между ними, как искра на сухую траву.
— О, мы не нуждаемся в этом, — фыркнула девушка из Четвёртого и шагнула ближе. — Нас и так знают. А вот вам, похоже, пришлось постараться.
— Знают за что? — Китнисс развернулась к девушке уже полностью. — За то, что вас с детства готовили убивать?
Это слово — убивать — упало тяжело. Пит увидел, как парень из четвёртого — широкоплечий, с крепкой шеей и тяжёлым взглядом, до этого молча стоявший чуть позади, шагнул вперёд.
— Следи за языком, — сказал он низко, делая шаг вперёд. — Ты здесь не в лесу.
— А ты не на корабле, — ответила Китнисс. — И здесь никто не обязан терпеть—
— Хватит, — перебил он, и в этом «хватит» не было просьбы.
Он подошёл слишком близко. Пит отметил это мгновенно — расстояние, угол корпуса, напряжение в плечах. Это уже не был спор. Это была проверка: кто отступит первым.
— Отойди, — сказал Пит, встраиваясь между ними ровно настолько, чтобы не выглядеть вызывающе, но перекрыть прямую линию. — Сейчас.
Парень усмехнулся, и эта усмешка была короткой и злой.
— Ты кто такой, чтобы—
Он двинулся резко, почти рывком, в сторону Китнисс — и этого оказалось достаточно.
Пит перехватил его руку на середине движения, вложив в захват не силу, а направление. Он провернул запястье, шагнул внутрь дистанции, и в следующий миг парень потерял равновесие, столкнувшись с собственной инерцией. Пит не бил — он вел, переводя каждую попытку сопротивления в ещё более невыгодное положение. Локоть — вверх, плечо — вперёд, корпус — вниз. Через пару секунд парень оказался на коленях, с рукой, заведённой за спину так, что дыхание сбилось, а злость сменилась болью.
— Прекрати! — закричала девушка из Четвёртого, подбегая ближе. — Ты что, с ума сошёл?!
— Назад, — спокойно сказал Пит, даже не глядя на неё. — Если подойдёшь — ему станет хуже.
Это сработало. Она остановилась, тяжело дыша, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Вокруг уже собиралось внимание — не шумное, но плотное. Миротворцы двигались быстро, шаги отдавались эхом по залу.
— Немедленно отпусти его! — рявкнул один из них, приближаясь.
Пит не спорил. Он дождался, пока они заняли позиции, пока контроль над ситуацией стал очевидным для всех, и только после этого медленно ослабил захват, аккуратно отпуская руку, позволяя парню отпрянуть и подняться под присмотром миротворцев. Ни резких движений, ни демонстративных жестов — просто завершение действия. Он выпрямился, сделал шаг назад и только тогда повернулся к Китнисс. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых было сразу всё — напряжение, адреналин и немой вопрос.
Пит выпрямился и сделал шаг назад, словно ставя точку. Он посмотрел на Китнисс — она была бледной, злой и абсолютно собранной.
— Всё, — сказал он тихо. — Мы здесь закончили.
Она кивнула, всё ещё напряжённая, и Пит краем глаза отметил, как наверху снова зашевелились силуэты за стеклом. Конфликт закончился так же быстро, как начался. Но Пит знал: для тех, кто наблюдал сверху и снизу, он только что сказал куда больше, чем любыми словами.
* * *
К вечеру в номере стало тихо так, как бывает только в чужих, слишком просторных помещениях, где мягкие ковры глушат шаги, а свет намеренно тёплый и ровный, будто старается убаюкать. Пит сидел у окна, спиной к городу, который за стеклом переливался огнями, и смотрел не на Капитолий, а в отражение — в собственный силуэт, непривычно прямой, собранный, будто он всё ещё находился на тренировочной площадке и просто сделал паузу.
  
Когда в дверь постучали, он понял, кто это, ещё до того, как открыл.
Китнисс стояла на пороге, с растрёпанными волосами, без привычной защитной собранности. Она выглядела так, будто долго ходила кругами, прежде чем решиться. Глаза — слишком живые, слишком тревожные.