Воронцов. Перезагрузка. Книга 6 (СИ)

Когда мы выходили из-за поворота леса, вдалеке замерцали слабые огоньки Уваровки — тёплые, манящие, как маяки для путников. Я невольно выпрямился в седле, ощущая, как тело, утомлённое долгой дорогой, наполняется новыми силами при виде родных мест.
Захар ехал чуть впереди, его широкая спина покачивалась в такт движению коня. Мы оба молчали, утомлённые долгим путём.
Вдруг из темноты, словно призраки, материализовались два всадника. Они возникли так неожиданно и бесшумно, что я вздрогнул от неожиданности. Даже в сумерках было отчётливо видно, что мушкеты в их руках направлены прямо на нас. Лошади тревожно всхрапнули, почуяв напряжение.
  
— А ну назовитесь, кто такие! — громко крикнул один из всадников, голос его разнёсся по лесу, спугнув какую-то птицу с ближайшего дерева.
Второй тут же добавил, лязгнув металлом:
— И только попробуйте лишнее движение сделать — в миг пальнём!
Я не успел ещё осмыслить происходящее, как Захар разразился отборной бранью — громко, с расстановкой, вкладывая в каждое слово всю досаду от такой встречи. Конь подо мной нервно переступил с ноги на ногу, я натянул поводья, успокаивая его.
— Ты, Иван, конечно, хорошо службу несёшь, прям молодец, душа радуется, — прорычал Захар, когда иссяк запас ругательств, — только вот барина, скажу я тебе, нужно и в темноте узнавать!
Наступила короткая пауза, в которой слышалось лишь сопение лошадей и шелест листвы. Потом один из всадников подался вперёд, вглядываясь в наши лица.
— Захар, ты, что ли? — В его голосе звучало недоверие, смешанное с облегчением.
— А кто же ещё? Думал, разбойники к деревне подбираются? — фыркнул Захар.
Всадник снял шапку и неловко помял её в руках.
— Егор Андреевич, простите Христа ради, — обратился он уже ко мне. — Темно ведь… Смотрим, кто-то к деревне медленно подкрадывается. Вот мы и решили на подходе спроситься, кто такие, да зачем.
Я не мог не оценить их бдительность. Пусть не узнали сразу, но ведь действительно стояли на страже, охраняя деревню.
— Ну, молодцы, орлы, похвально, — сказал я, чувствуя, как напряжение отпускает. — Только вот давайте всё равно домой пойдём, а то с обеда в седле. Спина уже колом.
Мы все вчетвером тронулись в сторону Уваровки.
Подъехав к своему дому, я спешился возле ворот. Ноги, отвыкшие от твёрдой земли после долгого пути верхом, слегка дрожали. Калитка скрипнула знакомо и приветливо, словно и она была рада моему возвращению. Я не успел сделать и шага, как на пороге появилась Машенька с крынкой кваса в руках.
— Егорушка, вернулся! — воскликнула она, и в её голосе было столько радости, что усталость как рукой сняло.
— Здравствуй, Машенька, — я сделал несколько жадных глотков кваса прямо из крынки. Холодный, с кислинкой напиток освежил пересохшее горло и придал сил.
Поставив её на лавку у крыльца, я обнял жену, прижал к себе так крепко, что она аж пискнула:
— Раздавишь, Егорушка!
— Как же я соскучился, солнышко моё, — прошептал я, утыкаясь носом в её волосы. — Целую вечность не видел тебя.
Мы зашли в дом, и Машка тут же начала суетиться вокруг меня, как наседка вокруг цыплёнка. Сняла с меня дорожный плащ, помогла стянуть сапоги, всё приговаривая:
— Ой, ты же голодный, да с дороги… Садись скорее, я щей наварила да пирогов напекла.
Я как-то рассеянно буркнул, что да, пообедали мы в таверне ещё днём, а она аж руками всплеснула:
— Это за всю-то дорогу и не остановились покушать⁈
— Так поздно выехали, задержался я в городе, — пояснил я, с наслаждением вытягивая ноги к печи, от которой шло приятное тепло. — Почти не останавливались, только чтоб лошади передохнули, да ещё на шаг переводили всё, чтоб домой до ночи добраться.
Машка смотрела на меня с беспокойством, в её глазах читался упрёк:
— Темно же уже давно было. Как вы ехали-то? Это ж и на дерево можно было налететь, или в канаву какую упасть.
— А мы, когда совсем темно стало, вожжи отпустили, да кони сами вывезли, — ответил я, улыбаясь. — Они дорогу домой лучше нас знают.
Печь потрескивала сухими поленьями, наполняя комнату уютным теплом. На столе стояла миска с дымящимися щами. Рядом — блюдо с пирогами, румяными, только из печи.
Машка улыбнулась, подошла и снова обняла меня, прижалась всем телом. Я приобнял её, чувствуя под ладонями тонкую ткань сарафана и тепло её кожи. Так мы немного постояли, не говоря ни слова, просто наслаждаясь близостью друг друга.
А потом она потянула меня за руку к столу:
— Садись, Егорушка. Всё остынет.
Я сел за стол, и она тут же подала мне полную миску щей. Запах был такой, что слюнки потекли. Я взял ложку, добавил сметаны и с жадностью принялся за еду. После трактирной еды домашние щи казались настоящим лакомством.
Поужинав, мы легли спать. Уснули, правда, далеко не сразу — уж очень друг по другу соскучились. Машенька прижималась ко мне, словно боялась, что я снова исчезну, а я гладил её волосы, вдыхая их запах, и думал о том, как хорошо вернуться домой.
В полумраке комнаты, освещаемой лишь тусклым светом догорающей свечи, я различал нежные черты её лица. Тени играли на её коже, делая её похожей на фарфоровую статуэтку — тонкую, хрупкую, драгоценную. Её глаза блестели в темноте, как две звезды, и смотрели на меня с той особой нежностью, которую невозможно подделать.
— Егорушка, — прошептала она, проводя пальцами по моей щеке, — как же я без тебя истосковалась. Словно часть души отняли.
Я поймал её ладонь и поцеловал каждый пальчик — такой теплый, такой родной.
— И я скучал, Машенька, — ответил я, притягивая её ближе. — Каждый день думал о тебе.
Она прильнула ко мне, и я почувствовал тепло её тела. Её волосы рассыпались по подушке, и я не мог удержаться — зарылся в них лицом, вдыхая их аромат.
Наши губы встретились — сначала осторожно, словно заново узнавая друг друга, потом всё настойчивее, всё требовательнее. Её дыхание становилось прерывистым, а руки, скользящие по моей спине, оставляли за собой огненные следы.
Позже, когда мы лежали, обнявшись, и слушали, как за окном начинается дождь, постукивая по крыше, я поцеловал её в висок и прошептал:
— Знаешь, все эти открытия, все эти поездки и дела… Они ничего не стоят без тебя. Ты — мой настоящий дом, Машенька.
Она улыбнулась в темноте и крепче прижалась ко мне, положив голову мне на грудь. Её дыхание постепенно становилось ровнее, глубже, и скоро она уснула, а я ещё долго лежал, думая о том, как мне повезло найти в этом времени не просто пристанище, а настоящую любовь и покой.
Проснулся я от странного звука, который не сразу смог распознать. Выспался отменно — не зря говорят, что лучше дома может быть только дом.
Где-то за окном снова раздался тот самый звук — хрустящий, отчётливый в утренней тишине. Я прислушался, не понимая его природы. Потянулся всем телом так, что суставы заскрипели после долгой неподвижности.
— Да что ж такое-то, — пробормотал я, свешивая ноги с кровати.
Снова этот хруст. Я огляделся — Машки рядом уже не было, лишь смятая подушка и еле заметная вмятина на перине говорили о том, что она недавно встала. От печи тянуло теплом, в доме стоял уютный полумрак раннего утра. Сквозь заиндевевшее окно едва пробивался робкий зимний свет.
Накинув на плечи рубаху, я прошлёпал босыми ногами по холодным половицам и выглянул в светлицу. Машка с Анфисой хлопотали у стола — одна раскатывала тесто, вторая чистила картошку.
— Доброе утро! — громко сказал я, приглаживая взъерошенные после сна волосы.
— Доброе утро, Егор Андреевич, — хором ответили обе, не прерывая своих занятий.
  
Машкины руки были по локоть в муке, а у Анфисы фартук уже успел испачкаться от картофельной кожуры.
— А что случилось, вы не в курсе? — спросил я, зевая и потирая глаза.
— А что не так? — удивилась Маша, отвлекаясь от теста. — Разбудили тебя, Егорушка, своей стряпнёй?
— Да нет… Что за хруст под окном?
Анфиса рассмеялась, вытирая руки о фартук: