Со всей любовью на которую способен (ЛП)

— Почему ты так думаешь?
— Потому что так всегда и бывает.
Даниэль снова уставился в землю. Той же палкой он стёр ранее нарисованный рисунок.
— Ты просто боишься, — сказал он. — И защищаешься от страха, что всё это может закончиться завтра, тем, что заставляешь закончиться немедленно. Ты думаешь, сейчас ещё есть время не влюбляться слишком сильно, ты думаешь, что потом будет хуже, мы будем страдать сильнее, потому что вдруг кто-то из нас заинтересуется кем-то другим, и прощай любовь, прощай сердце, прощай всё. Но видишь ли, что касается меня, я уже слишком сильно влюблён. Я в этом по горло, по глаза, по душу. Мне шестнадцать, и что? Разве я не могу любить в шестнадцать по-настоящему? Или в моём возрасте дозволены только соломенные вспышки, которые сгорают в мгновение ока и ничего после себя не оставляют? Не из-за того, какой я есть. Я не отдаю своё сердце кому попало. Я отдал его тебе, если ты хочешь. И я докажу тебе, что ты не права.
  
Соле крепко сжала кулаки. В её глазах завибрировали слёзы. Она боялась, да, она чертовски боялась. Страх, который парализует тебя, и похожий на страх насекомых, которые сворачиваются и притворяются мёртвыми, чтобы не подвергнуться нападению. Девочка даже не могла говорить.
«Если в пятнадцать ты можешь так сильно страдать, то и любить ты можешь также сильно».
Она немного скользнула в сторону, положила голову ему на плечо, ничего не сказав. Она не могла. В горле стоял комок, который мешал словам вырваться.
Говорить продолжил Даниэль.
— Если ты не хочешь любви на расстоянии, потому что боишься, что она закончится, то у нас будет дружба на расстоянии. В первую очередь мы друзья, верно? А потом... потом увидишь.
— Что ты имеешь в виду? Что я увижу? — удалось прошептать Соле. Но звук получился сбивчивым, похожим на речь Карлы, которую только Соле могла понять.
Даниэль её понял.
— Что я люблю тебя и буду продолжать любить. Что я не хочу терять с тобой связь. Не хочу, не могу, не должен. Но если ты не хочешь, если ты на самом деле не хочешь, я постараюсь...
— Я хочу, — снова прошептала Соле, позволяя потребности взять верх над страхом.
Этот пакт — застенчивый и робкий, — был скреплён поцелуем, а затем ещё одним, и ещё одним. Несколько слезинок скатились из-под плотины её век, и сделали эти поцелуи ещё более священными и драгоценными.
Потом им пришлось вернуться домой. Во время всего путешествия Соле обнимала Даниэля и старалась ни о чём не думать, потому что если бы подумала обо всём, то рассыпалась, как замок из сухого песка.
Они попрощались, и Соле почувствовала себя так, словно попала в чёрно-белое кино. На мгновение ей показалось, что Даниэль перегнулся через перила древнего океанского лайнера, готового отчалить от причала, чтобы увезти его на другой конец света. Она прекрасно знала, что это не так, знала, что есть много способов поддерживать связь, звонить по видеосвязи, и даже встречаться время от времени не так уж и невозможно. Но Соле чувствовала себя как в одном из тех фильмов, где путешествия длятся месяцами, письма долго добираются до места назначения, и в ожидании новостей ужасная тишина, полная страха, заполняет промежутки между одним письмом и следующим.
— Доверься нам, — прошептал ей на ухо Даниэль, а затем он ушёл, как рыцарь, который исчезает в облаке пыли, поднятой сначала галопом, а затем взлётом крылатого коня, чёрного как эбе́новое дерево.
***
Соле почувствовала ласку на плече, когда лежала, спрятав лицо в подушку. Она поняла, что к ней прикасается Карла.
— Смотри, Соле, смотри, — сказала сестрёнка.
Соле знала, что ей не следовало показываться в таком состоянии перед ней, но уже два дня она чувствовала себя почти в кататонии. Она делала то, что нужно сделать, но механически, как робот, выполняющий команду. Мать задавала ей вопросы, на которые Соле отвечала неопределённо. Мириам всё равно поняла, и, возможно, вспомнила, когда она тоже была девочкой и переживала муки своей первой любви. Мириам не стала читать нотации о том, как абсурдно доводить себя до такого состояния из-за мальчика, которого едва знаешь. Она просто настояла, чтобы Соле ела, даже если у неё не было аппетита.
Соле подняла голову и посмотрела на сестру. Карла держала новую куклу. Это была Барби с синдромом Дауна, с длинными каштановыми волосами, в сине-жёлтом платье в цветочек и белых туфлях.
— Подарок от папы, — сообщила Карла, сияя. Затем, заметив слёзы сестры, она бросила куклу на пол и села к ней на кровать. Карла взяла руку Соле и поднесла к своей щеке. — Не плачь, любимая, не плачь, — умоляла она. Затем малышка вскочила с кровати и подошла к столу Соле, где стоял компьютер, тетради и цветные ручки. — Иди сюда, пиши сказку, — сказала она, возможно, вспомнив, как счастлива была сестра, когда писала. — Ту, что раньше. Продолжай, продолжай, — снова подгоняла Карла, ударяя своей маленькой ладошкой по стулу.
Соле потёрла залитые слезами глаза. Затем, стараясь придать голосу не слишком расстроенный тон, сказала Карле, что «сказка» исчезла, — её стёрли. Она не объяснила почему, а просто раскрыла последнюю часть правды.
Соле думала, что Карла расстроиться, так как всегда просила старшую сестру прочитать ей сказку, когда закончит писать, но это было не так. Маленькая девочка подарила ей одну из своих особенных улыбок, затем покачала головой и, наконец, опустилась на колени рядом с кроватью.
— Что ты делаешь? — с любопытством спросила Соле.
Карла приложила палец к носу, затем вытащила из-под кровати коробку — металлическую, цвета Тиффани, с нарисованными повсюду маленькими печеньями. Когда-то в ней хранилось лимонное печенье, теперь вместо него там лежали листы бумаги. И вскоре Соле всё стало ясно.
Иногда в предыдущие месяцы, Соле распечатывала несколько страниц того, что написала, только чтобы затем яростно выбросить их в корзину для бумаг, в плену у страха, что не справляется с задачей передать то, что хотела сказать. Очевидно, каждый раз, незаметно, Карла брала эти страницы, терпеливо разглаживала их и хранила в коробке. Сейчас они пахли печеньем.
Соле крепко обняла Карлу.
— Спасибо, — прошептала она.
— Теперь ты пишешь, и тебе больше не грустно, — успокоила младшая сестра, словно она была той взрослой, которая давала разумные советы.
Соле взяла бумаги и снова села на кровать.
— Мне грустно ещё и потому, что Эрик ушёл, — призналась она Карле.
Глаза девочки расширились.
— Он ушёл? Как Лиала?
— Нет, не как Лиала, — быстро объяснила Соле. — Лиала на небесах, Эрик только уехал. Они с матерью переехали в другой город.
Карла села рядом, её короткие ноги свесились с края кровати.
— Но он вернётся, — постановила она.
— Нет, Карла, он не вернётся.
— Тогда иди ты, как Ариэль вышла из моря, — настаивала Карла с необычной решимостью. — У тебя есть ноги.
— Может быть, кто знает, — ответила Соле без убеждения.
— Ариэль и Эрик поженились. Ты всегда так говоришь, когда я плачу, потому что Ариэль грустит. Ты всегда говоришь: всё кончается хорошо, не волнуйся, всё будет хорошо. И я спокойна. Ты тоже, Соле. — Карла накрыла своей ладошкой ладонь Соле. — Всё закончится хорошо, — повторила она.
И снова Соле почувствовала, что мудрее из них двоих была маленькая девочка в больших очках цвета клубники, чьи речи звучали как загадки, которые только она могла схватить на лету. Даже мать иногда просила Карлу повторить, чтобы лучше понять.
— Ты уверена, малышка?
— Уверена! — воскликнула Карла.
  
Соле вздохнула и почувствовала себя нелепо воодушевлённой этим предсказанием.
— Если ты так говоришь, я верю, — призналась она, и в сердце возродилась надежда.
***
Без Даниэля и Карлы всё было не так. Но рядом трусил Диор. Объявленная прогулка с собакой до площади превратилась в более длинную прогулку. Если Карле удалось пешком добраться до Верхнего Роветто, она тоже справится, с единственной мерой предосторожности — останавливаться время от времени, чтобы дать собаке отдохнуть.