Сумерки Эдинбурга

— Она не сказала ему, что именно?
— Боюсь, что нет.
— Черт! Вполне возможно, что это упрямство стоило ей жизни.
— Откуда у тебя вообще такие знакомые?
— Это мой халат, — сказал Иэн, проигнорировав вопрос брата.
— Когда увидел, как он мне идет, то решил, что ты его вообще мне отдать захочешь.
— Он принадлежал дяде Альфреду. Лиллиан отдала.
— Ей точно не понравилось бы, что ты жадничаешь, — объявил Дональд, запахивая халат на своем большом теле.
  
— Разреши напомнить, что сейчас ты сидишь перед моим камином и читаешь мою книгу…
— Любопытная, кстати, книжонка, — сказал Дональд и прочитал с обложки: — «Гийом де ла Робер. „Разум преступника изнутри“». Где ты ее раздобыл?
— Один странный тип дал, в библиотеке познакомились.
— Так ты теперь по библиотекам друзей ищешь? Звучит печально.
— Надо было кое-что выяснить, а он библиограф.
— Ну тогда он не зря жалованье получает. От этой книги мне почти криминологом стать захотелось. Да не волнуйся ты, — воскликнул Дональд на выразительный взгляд брата, — у меня и так с возвращением в медицинский дел по горло.
— Ты по-прежнему можешь вспомнить все, что когда-либо читал?
Дональд разгладил пальцами воротник халата, и Иэн заметил, что руки его дрожат:
— Я ж почему еще бутылку забросить решил — память стала подводить. А ты как — до сих пор все вспомнить можешь, что приходилось услышать?
— Хотел бы я научиться кое-что из этого забывать.
— Дар и проклятье разом. — Дональд потянулся. — Кстати, можно у тебя пока пожить? Негоже ведь второй спальне пустовать.
Иэн глянул на брата, изо всех сил старавшегося казаться беспечным острословом. Он чувствовал гигантское внутреннее напряжение Дональда.
— Да. Но халат останется здесь.
— Ну если настаиваешь, — пожал плечами Дональд с притворной беспечностью, но Иэн отлично понимал, что все это он делает в отчаянном стремлении сохранить хрупкое внутреннее равновесие. Лиллиан была права — Дональд оказался слабее младшего брата и непрестанно мучился от силы терзавших его переживаний.
— Поесть найдется что-нибудь?
— Буженина холодная и жареная картошка в леднике, — ответил Дональд. — Как раз подумал, что ты можешь вернуться голодным.
— Если и дальше станешь помогать, живи сколько хочешь, — сказал Иэн, выходя на кухню. При виде открывшейся там картины он замер в дверях как вкопанный.
На столешнице непринужденно, как у себя дома, развалился черно-белый кот миссис Сазерленд. Иэн развернулся и кинулся обратно в гостиную:
— Что, черт подери, это животное делает в моей…
— Ах да, забыл. Его какой-то рыжий коротышка притащил… сержант Сникерс…
— Дикерсон.
— Сказал, что, если у тебя проблемы с мышами, кот поможет их решить.
— Вот наглец!
— А они есть?
— Кто?
— Проблемы с мышами?
— Да, но…
— Ну так все — они решены.
— Я бы никогда…
Дональд встал и потянулся:
— Знаю-знаю, братец, ты не любишь, когда за тебя принимают решения. Но в данном случае это вполне может оказаться перстом судьбы. Как зовут зверюгу? — спросил он, направляясь в кухню.
— Бахус.
Дональд с размаху хлопнул брата по плечу. Иэн поморщился от боли, которой отозвалось обожженное плечо, но Дональд уже отвернулся, копаясь в кухонных шкафах:
— Отлично! Греческий бог чувственных наслаждений. Видит Бог, тебе определенно не хватает этого в жизни.
— Тебе откуда знать?
— По-братски чую. О, подойдет! — воскликнул он, вытаскивая банку со сливовой приправой чатни. — Ну что, давай займемся бужениной?
После изрядной порции мяса с картофелем Иэн снова почувствовал, как же он устал. Упав в кресло перед камином, он стал глядеть на янтарные угли, постепенно роняя тяжелеющую голову набок.
Дональд растянулся на кушетке, уткнувшись в некогда предложенную Джорджем Пирсоном книгу:
— Любопытнейшее чтиво. Читаю сейчас главу про мотивы для убийств.
— Что нового узнал?
— Вариантов много, но начать можно со старых добрых семи смертных — зависть, мстительность, ревность… Что там у твоего субъекта — есть идеи?
— Я склоняюсь к варианту мести, хотя пока сходится не все.
— Подумать только, — сказал Дональд, зажигая еще одну сигарету, — как же удобно, что существуют всякие убийцы и негодяи, благодаря которым мы, все остальные, можем вести исполненную добродетелей жизнь. Они вроде гнойников на в общем-то здоровом теле, извлекают и собирают в себе все токсины общества.
— Смелая теория.
— Я считаю, что количество добра и зла в этом мире есть величина более или менее постоянная. Если согласишься со мной, то увидишь, что преступники всего лишь играют свою роль — точно так же, как мое поражение стало вкладом в твой блестящий успех.
— Хочешь сказать, что успеха мог добиться только один из нас?
— Хочу сказать, что силы света и тьмы существуют в состоянии шаткого равновесия, а убийцы утоляют неизбежно присущую человечеству жажду крови. Тут даже двойная польза — во-первых, они осуществляют общечеловеческое желание убивать, а во-вторых — становятся жертвой на заклание, когда их наконец-то привлекают к правосудию.
— Думаешь, жажда крови непреодолима?
— А ты загляни себе в душу. Нет там, что ли, темного уголка, в котором кроется радость от чужих страданий? Немцы для этого даже специальное слово придумали — Schadenfreude.
Иэн нахмурился:
— Немцы много чего придумали.
Дональд ухмыльнулся:
— А, так ты не веришь, что старый добрый шотландец способен испытывать такую извращенную радость?
Иэн издал короткий смешок:
— Да один только Эдинбург кишмя кишит карманниками, ворами и прочими мерзавцами.
— Нет-нет! Я говорю не о преступлениях ради выгоды. Это-то дело ясное — к тому же в душе у вора вполне можно обнаружить немного совести. Я говорю о зле во имя зла — о том жестком и холодном крае души, куда никогда не заглядывает сострадание или симпатия к ближним.
— Уверяю тебя, то же можно сказать о тех, кто идет на преступление из выгоды — но, конечно, далеко не обо всех.
— Полагаю, что число таковых среди наших сограждан гораздо больше, чем ты думаешь, братец, — с этими словами Дональд встал с кушетки, чтобы поворошить огонь в камине кочергой. — Взять хотя бы нашего отца…
В этот момент сырое полено затрещало и выстрелило угольком, приземлившимся прямо на ковер. Иэн вскочил и стал яростно топтать тлеющую точку под удивленным взглядом брата.
— Успокойся, — сказал тот, — это всего лишь крохотный уголек.
— Для тебя, может, и так, — сказал Иэн, — тем очевиднее, что ты почти ничего про меня не знаешь.
— Может, стоит сходить к психиатру? Ты явно страдаешь, хотя прошло уже много лет.
— По крайней мере, не загоняю себя в могилу с помощью бутылки.
Дональд побледнел:
— Думаешь, может, что меня эта трагедия стороной обошла?
— Я не могу сказать наверняка, потому что тебя той ночью там не было.
— Ах вот оно как! Значит, по-прежнему меня винишь…
— Не глупи! — выкрикнул Иэн и отвернулся.
Дональд был прав — младший брат по-прежнему винил его, и особенно страстно — в первые дни после пожара, когда Иэну казалось, что он вот-вот сойдет с ума, а брата не было рядом.
Он стремительно развернулся на месте, обернувшись к Дональду гневно пылающим лицом:
— Ты никогда не поймешь, каково это — ночь за ночью ворочаться без сна, прячась от их глаз, в которых единственная просьба — помоги!
— Разве я виноват, что в тот вечер ушел…
— Ушел напиваться!
— Я…
— По кабакам шлялся!
— Я уж точно был не единственным в городе студентом, кому в тот день пришла в голову идея скоротать вечерок с друзьями! Знал бы ты то же, что узнал в тот день я, первым потянулся бы за…
— Снова сбрасываешь с себя всякую ответственность? Узнаю, как же!
— Вышло как вышло — неясно только, почему в смерти родителей виноват теперь оказываюсь я…
Разум Иэна подсказывал, что брат прав, да только разум сейчас был позабыт, его полностью заслонила волна нахлынувших эмоций.