Явье сердце, навья душа (СИ)
Богдан.
Показалось, что не было имени, которое подошло бы ему больше — так ладно оно на его черты легло. На темные, почти черные, волосы, на колдовской взгляд.
Блюдце следовало за Богданом и рыжим, словно заговоренное отражение. А те все про уроки беседовали. Яснорада удивленно вздернула брови: неужели и у них были наставницы вроде Ягой?
А вокруг — улица с железными жуками, что передвигались, тихо и громко жужжа; каменные заборы, под ногами — выглаженный камень. На жуков Яснорада старательно не смотрела — их неправильная чуждость выбивала из колеи. Любовалась вместо этого смоляными прядями Богдана. Все ждала, когда подарит ей, невидимой, толику своей магии, сложенную из звонких, мелодичных нот.
К сожалению, брать в руки гусли Богдан не торопился. Шел куда-то, пока не разрешил зданию, будто сотворенному искусницей из камня или вырубленному прямо в скале, себя поглотить. Там, внутри, среди перекрестков дорог — переплетений узких, длинных коридоров, среди каменных коробок внутри каменных стен было много таких же, как Богдан — юных, чудно одетых, говорливых. Но блюдце не позволяло Яснораде потерять его лицо в этой тесной, куда-то бредущей толпе.
Сидя за столами, они не читали ни Велесову книгу, ни свитки — лишь те особенные книги, что здесь, в Кащеевом граде, были только у Ягой. Из тех, что шуршали белыми страницами и смотрели с полок крепкими корешками. И порой, казалось, брались из ниоткуда. Те книги поведали ей о мирах, о которых в Кащеевом граде и не слышали, и подарили ей тайные знания, крупицы мудрости, которые она впитывала, что вода — землю.
Яснорада стиснула пальцы в кулак, чтобы не дрожали. А сама вглядывалась в одежды людей, что окружали Богдана, в распущенные по плечам, странно стриженные локоны девушек — на вид, ее ровесниц…
— Они приходят оттуда, Баюн. — Голос ее был мертвенно спокоен.
Так бывает, когда напуган до смерти… Хотя все, что Яснорада знала о смерти, она подчерпнула из книг. Чужих книг, не принадлежащих ее реальности.
— Кто?
— Мои гости. Теперь я точно знаю: они приходят из мира гусляра.
Глава шестая. Калинов мост
Позабыть о том, что ей открылось, было невозможно. Даже для Яснорады, что всеми своими корнями вросла в странный, но родной Кащеев град. В стены избы, в лежащую за ее пределами землю. Даже в чужой, не ей принадлежащий, дворец, чужой в котором она себя и ощущала.
Сомнения точили изнутри, своими жалящими прикосновениями не давая покоя. Всякий раз теперь, как к ней приходили гости, Яснорада заводила с ними разговор. Спрашивала, как зовут их, откуда прибыли. А значит, делала то, что Ягая с самого начала делать ей запретила.
Ничего она не узнала. Ничего гости не помнили, будто память их была объята туманом. Осталось лишь одно средство: спросить саму Ягую.
— Ты многому учишь меня… — начала она, как только мать появилась в избе.
Словно услышав что-то новое в голосе дочери, Ягая замерла на пороге. Чуть опустила голову, выжидая, словно высматривающий жертву дикий зверь. Это Яснорада собиралась вызвать Ягую на бой — и стоять до последнего, держа оборону. Так отчего она чувствовала себя добычей?
Яснорада тряхнула головой. Она привыкла не отступать перед бойкими, уверенными в себе невестами Полоза. Не отступит и перед матерью, пусть и видит в ее глазах предостережение.
— Так расскажи, куда уходят те, кого я встречаю? Кого пою, кормлю и в баню провожаю?
— Остаются в Кащеевом граде.
Яснорада покачала головой.
— Не все.
Ягая пожала плечами, скрытыми расписной шалью.
— Жизнь течет, как река, и они следуют за ее течением. Кого-то выбрасывает на тихий берег, кого-то несет вперед. Порой — на острые камни или прямиком в водоворот. Порой — на златые пески и берега кисельные.
Яснораде не привыкать слышать велеречивые, туманные объяснения матери. Только сейчас в голову закралась мысль: быть может, Ягая говорила так витиевато, когда не желала отвечать?
— Откуда тогда они приходят?
— Из разных мест, из разных городов, принесенные все тем же вечным течением.
Баюн, затерявшийся в тени под лавкой, страдальчески вздохнул.
— Почему именно мы их принимаем? — с упорством, достойным приснопамятного быка, продолжала допрос Яснорада. — Почему кормим, поим и одежду свою даем?
— Таков обычай.
Стало стыдно, когда Яснорада услышала слова, которые сама Баюну говорила. Она что, заморская птица, попугай говорящий, который только и может, что повторять за словами того, кто его обучил? Как будто в ее голове нет собственных мыслей, а на языке не может быть сплетенной ей самой вязи слов.
— Мы живем у врат, Яснорада. Кому, как не нам, их встречать? Неужель ты впустишь в свой город гостя голодным, усталым и одетым в заморские одежды, которые выдадут в нем чужака?
— Почему, когда гостей встречаю, вижу мост, а когда провожаю, вижу распахнутые ворота и дорогу в город?
— Так ведьмы мы, и изба у нас ведьминская. — Впервые за весь разговор Ягая позволила себе лукаво улыбнуться. — С какой стороны гость подойдет — в ту она и поворачивается. Как провожает — путь к городу гостю показывает. Кличет кому надо, и ворота открываются. И мы за гостя спокойны, что не заблудится по дороге.
Колдовская сущность избы Яснораду не удивила. Но что-то пряталось за словами Ягой, за их ровным, выверенным частоколом, которые она выставила прочным щитом перед собой. И в том беда, что Яснорада не знала, какие задавать вопросы, чтобы уличить мать в недомолвках.
— Почему у нас иные книги? Почему жизнь в них так отличается от нашей?
— Так выдумки все это. А где не выдумки — там земли заморские.
Про блюдце Яснораде не хотелось говорить, и все же она своими глазами видела, что тот мир, который всегда казался ей выдуманным, существует.
— Что лежит там, за терновым лесом?
— Царство Полоза да другие царства. Всех и не упомнишь.
Мудрая ведьма, знающая больше остальных, порой казалось — больше самой царицы, и не помнила?
— Почему из этих земель мы никогда вестей не получаем? Не видим ни царей заморских, ни послов, ни гонцов?
А в том, что в нормальных царствах они бывают, Яснорада точно знала — из тех же мудреных книг.
— Далеко мы живем от земель прочих. Не всякая птица до нас долетит.
Зря Ягая это сказала. Ой зря.
— В книгах твоих птицы постоянно щебечут, в небе машут крылами. Наше же небо чисто и мертво.
Тихие слова Яснорады отчего-то заставили Ягую вздрогнуть.
— Устала я от вопросов твоих. Хочу прилечь.
Яснорада долго смотрела вслед матери, что скрылась в опочивальне и дверь крепко затворила за собой. Ягая никогда не жаловалась на усталость. Никогда первой не прекращала разговор. Поощряя ее любопытство — о чужих краях, о выдуманных реальностях, — всегда с радостью объясняла ей все незнакомое. Но стоило только задать вопрос о царстве родном…
Баюн неслышно выбрался из-под лавки. Сел, прижимаясь к ней теплым боком.
— Идем, — с мрачной решимостью сказала Яснорада. — За воротами все равно никто тебя не увидит.
— За воротами? — удивленно мурлыкнул Баюн.
Спорить, однако, не стал — черной стрелой полетел к двери и нетерпеливо переминался с лапы на лапу в ожидании, когда ему откроют.
Яснорада спустилась с крыльца. Изба их колдовская была повернута в сторону города, ворота по обыкновению открыты. Яснорада попыталась вспомнить, видела ли она когда-нибудь их закрытыми, но так и не смогла. Собственная память теперь казалась ей явлением непостоянным и доверия не заслуживающим.
Она обошла избу, Баюн хвостатой тенью следовал за ней.
Через огненную реку Смородину, что очерчивала границы Кащеева царства, был перекинут узкий и длинный Калинов мост. Конец его объяло то ли дымом, то ли туманом, и что там, в конце, не разглядеть. Отсюда к их крыльцу и приходили гости — Яснорада нередко видела их, бредущих по мосту. Всегда в одиночестве, будто что-то на той стороне других к ним не пускало.