Явье сердце, навья душа (СИ)

Баюн спрятал довольную улыбку в усы, а блеснувшие глаза все равно его выдали.
— Ох уж эти полуденницы… Загорелые красавицы с золотистыми, что само солнце, волосами до поясницы, босоногие, в легких белых платьях, что колышутся на ветру… В пекло кружат они по полю, поют, хороводы водят. Не пристало людям в полдень на полях работать, да только многие о том позабыли уже. Их полуденницы и наказывают. Те и понять ничего не успеют, как солнце голову припечет и сон уморит. А если заснешь в полдень под палящим солнцем, в Яви больше не проснешься. Сама, говорит, полуденницей станешь.
  
— Говорит? — заинтересовалась Яснорада.
Баюн указал на протоптанную меж налитых колосьев тропу.
— Дремлет она, лета ждет. Говорит, если б вышла, с тобой бы потанцевала.
Яснорада свела брови на переносице — виделся ей дурной знак. Слишком хорошо она — уже — знала навью нечисть. Едва ли не у каждой на уме было что-то проказливое.
— Почему со мной?
— Так известно же: полуденницы плясать мастерицы — могут танцевать без устали от рассвета до зари. А если девица какая их перепляшет, полуденницы рожь в золото превратят и плясунью им осыпят.
— Интересный все же нрав у навьей нечисти. И устои занятные: или несметное богатство от них получишь, или солнечный удар, — тихо хмыкнула Яснорада.
Мара шла вперед с лицом гладким, что камень. Будто и вовсе не слушала, о чем они говорят.
— Есть среди них и ржаницы, что во ржи живут, и сковородницы, — продолжал Баюн. — В руках у последних, знамо, сковорода. Захочет — от солнечных лучей ею хлеба и травы прикроет, захочет — начисто сожжет. И детей в полях оставлять одних опасно. Моргнуть не успеешь, как исчезнет явий ребенок, а появится навья полуденница.
Яснорада поежилась.
— Столько угрозы от танцующих красавиц в летящих платьях… Опасна Навь для людей Яви.
— Не только для нее, — как-то невесело хохотнул Баюн. — Встретилась бы нам сейчас полуденница, так просто бы не отпустила. Начала бы загадки загадывать, а если не разгадаешь — защекотала бы до полусмерти.
Хорошо, что сейчас весна, а не середина лета. Яснорада не была мастерицей ни в загадках, ни в плясках.
— А ну кыш отсюда! — перебил ее мысли недовольный окрик. — Все посевы мне холодом своим побьете!
Яснорада оглянулась не на источник шума — на Мару. И только сейчас, уже зная, куда смотреть, разглядела тянущийся за ней морозный след. Там, где прошла дочка Мораны, трава прибилась к земле и покрылась слоем серебристого инея. Колосья пшеницы, коснувшиеся плеч Мары, пожухли вовсе.
Перед Яснорадой выскочил сухопарый мужичок со светло-голубыми глазами навыкате и бородой из золотистых колосьев. Кожа бурая, словно земля. Одеждой ему служила грубая холстина, обувью — лапти.
Мара подняла руку, и вокруг нее завьюжила метель.
— Останавливать будешь — покрою снегом все поля.
— Нет не покроешь!
Царевна перевела стеклянный взгляд на Яснораду.
— Он мешает нам, преграждает путь.
— Это мы ему мешаем, — вздохнула Яснорада. — Нельзя использовать силу лишь потому, что с тобой кто-то не согласен. Неправильно это. Некрасиво.
— Что мне до этой красоты?
Раздосадованный Баюн начал:
— Разве мать тебя не учила…
— Мать?
Тонкие брови не дрогнули, в глазах, будто черные воды, плескалась пустота.
— Морана, — подсказала Яснорада.
— Она мне не мать. Она меня сотворила, соткала из стужи и льда.
Выходит, человеком Мара себя не считала.
— Я разрешила тебе пойти со мной, а значит, пока я рядом, ты никому не причинишь вреда. Оставь при себе свою стужу.
Мара долго смотрела на нее в упор. Что-то решив для себя, опустила руку и пошла вперед, как ни в чем не бывало. Луговички, что столпились позади хозяина полей, за ней не последовали. Смотрели на Яснораду и Баюна огромными и голубыми, что само небо, глазами.
— Никогда больше через мои поля не ходите, — гневно сказал полевик.
И исчез, забрав с собой сыновей.
Яснораде стало неуютно. Она без году неделю в Нави, а уже успела нажить себе врага. Но о своем решении взять в попутчицы Мару она не жалела. Пошла бы царевна через поле одна, не осталось бы ни ржи с пшеницей, что колыхались на ветру, ни трав, ни цветов луговых. Покрыл бы поле белый саван, весь урожай под собой схоронив.
— Идем, — со вздохом сказала она Баюну.
У кромки полей они встретили шустрого межевика. Братец луговичка, тоже маленький ростом, но с очень загорелой кожей, при виде чужаков ойкнул и бросился прочь, сжимая в руках пойманную — для отца-полевика, верно — птицу.
— Трусишка, — ласково рассмеялась Яснорада.
— И я бы напугался, если бы кто-то привел ко мне царевну стужи, — буркнул Баюн.
И снова Мара не разглядела в словах кота почти не прикрытый смысл, ни упрека в них не увидела. Но, к удивлению Яснорады, отозвалась:
— Они — весна, я — зима. Мы плохо уживаемся друг с другом.
— Покажи мне того, с кем ты можешь ужиться…
— Баюн, — мягко попросила Яснорада.
Остаток дня шли они в молчании.
***
Катилось яблочко по блюдцу, открывая взгляду Яснорады многоликую, причудливую Явь. Вернее, только одну ее часть.
Вернее, только одного человека.
— Любуешься своим ненаглядным? — мурлыкнул Баюн, показываясь за спиной.
Яснорада вспыхнула. Подавила порыв спрятать волшебный подарок Ягой.
— Он не мой ненаглядный, — запальчиво возразила она.
А взгляд так и притягивало отражение в блюдце: смоляные волосы и глаза колдовские, серые.
«Простое любопытство» — убеждала саму себя Яснорада.
Но сердце полнилось тревогой за Богдана, когда он глядел в пространство стеклянными глазами. Что он видел? Что внушало ему страх? Не могла Яснорада наблюдать за ним постоянно. И помочь ему тоже ничем не могла.
— Как же, как же, — снова промурчал Баюн. Новые нотки появились в его голосе. — Вижу, как взгляд твой, обращенный на красавца-молодца, туманится, словно хмелеет. Знаком он мне, этот взгляд. И сердечко твое, небось, бьется пуще обычного, когда на гусляра своего смотришь?
— Бьется, — призналась Яснорада.
— Ох, известно мне это томление. Влюбляешься ты в него, Яснорадушка.
Она вспыхнула, словно лучина.
— Но я ведь почти его не знаю…
— Иногда и жизни не хватит, чтобы человека узнать. А иногда с первого взгляда чуешь в нем что-то свое, родное.
— А ты когда-нибудь такое чувствовал? — полюбопытствовала Яснорада, и без того донельзя смущенная.
Баюн пробормотал что-то в ответ. Значит, как ее донимать своими уроками о любви — так пожалуйста, а самому отвечать…
— Ну скажи, скажи, — умоляющим голоском протянула она. — Есть ли у тебя на примете славная кошечка? Какая-нибудь прекрасная мягколапка?
— Не нужна мне никакая кошечка, — фыркнул Баюн. Выпятил грудь. — Я и без того хорош.
— Ага, — прыснула Яснорада. — Сильный ты и независимый.
— Ты потому гусляра спасла, что что-то к нему почувствовала? Потому что его полюбила? — раздался холодный голос.
Яснорада, успевшая позабыть о Маре, вздрогнула. Медленно отозвалась:
— Нет, не потому.
— Точно? — Мара не опустилась на траву рядом с Баюном и Яснорадой. Осталась стоять и глядеть на них сверху вниз, словно царица со своего помоста. — В свитках берестяных много таких историй. Богатыри своих зазноб спасают, да и те порой не отстают. И все они о любви твердят, как будто это чары какие, способные человека направить или изменить.
— Чары… — задумчиво произнес Баюн. — Может, оно и так, да только чары эти созданы не человеком.
— А кем же? Богами? Родом? Матерью Сырой Землей?
— Да кому ж это ведомо?
Мара поморщилась.
— Почему у ведуний нельзя спросить?
  
Яснорада тихо рассмеялась.
— Боюсь, этого не знают и они.
Мара поджала губы неодобрительно, смерила кота студеным взглядом.
— Их задача — ведать, как задача Вия — судить, а Мораны — царствовать.
— Сложные вопросы ты задаешь, царевна, — хмыкнул Баюн. — Те, на которые не каждый колдун и ответит.