В тени пирамид

– Эскиз Леонардо да Винчи стоит дороже, чем десяток полотен Айвазовского или Сурикова, – блеснул знанием учитель словесности второй мужской гимназии.
– И кто же вор? – вопросил бухгалтер Ставропольского отделения государственного банка.
– А вот ни за что не догадаетесь, – усмехнулся любитель кахетинского, – первая скрипка оркестра нашего театра музыкант Несчастливцев Роман Харитонович.
  
– Не может быть! – покачал головой учитель словесности. – Он же в церковном хоре Казанского собора регента замещал… Да и потом, первая скрипка – это практически второй человек после дирижёра. Он проверяет строй оркестра и ведёт репетиции.
– То-то и оно, господа, то-то и оно, – вздохнул обладатель козлиной бородки и добавил: – Совесть его замучила, вот и наложил грешник на себя руки, оставив предсмертную записку.
– Господи, да откуда вам это известно? – с недоверием выговорил любитель «Харди».
– Только что узнал все подробности от гобоя… ну, то есть от соседа, что на гобое тут играет. А ему шепнул на ухо дирижёр, которому об этом событии поведал директор театра, а того сам полицмейстер известил.
– А я понять не мог, почему первая скрипка так неуверенно вела партию во втором акте, – вздохнул бухгалтер. – А тут вон оно что!
– Ничего удивительного, – выговорил учитель словесности. – Попробуй-ка сыграй с листа, да ещё без подготовки.
Раздался первый звонок.
– Что ж, господа, пора, – заметил главный рассказчик и направился в коридор.
Клим молча допил свой «Мартель» и вслед за разговорчивой компанией зашагал к лестнице, ведущей на балкон.
 
Глава 5
 
Самоубийство на Второй Станичной
 
I
Перед каменными воротами с тяжёлыми арками, украшенными навершиями в виде двух фигурных столбиков по краям и каменной тумбой посередине, стояли четыре казённых экипажа, окружённые толпой любопытного люда из соседних дворов.
Небольшая комнатка дома № 44 на Второй Станичной улице никогда ещё не видела такого количества чиновничьего люда в форменных мундирах, как сегодня. Товарищ прокурора первого участка [22] и помощник начальника полицейского управления уже имели «удовольствие» лицезреть место происшествия и теперь дымили папиросами у входа, иногда заглядывая в комнату и перебрасываясь словами с теми, кто там, к их вящему сожалению, находился.
Следователь расположился за скрипучим столом, застланным штопаной скатертью. Тут же стоял пустой чайный стакан и недопитая бутылка мадеры «Бауэр». В дверях, рядом с умывальником, курил участковый пристав, а у ворот дома дежурил городовой, разгоняя время от времени толпу любопытствующих обывателей, точно кур. Окна комнаты были распахнуты, но и это не спасало от убийственного рвотного запаха.
Виновником сего собрания был тот самый скрипач театрального оркестра, носивший удивительно подходящую для него фамилию Несчастливцев. Музыкант лежал на кровати, свернувшись калачиком, как и подобает мертвецу, испытывающему предсмертные муки боли в желудке. Он был в поношенном пиджаке, мятой сорочке, брюках, испачканных испражнениями, и кожаных чувяках. На полу валялась грязная подушка. Широко раскрытые остекленевшие глаза смотрели в угол комнаты. На губах и под носом виднелись характерные, уже высохшие пенные разводы, встречающиеся при отравлении сильнодействующим веществом.
Над несчастным склонился судебный медик-эксперт Журавлёв – толстый господин в котелке, с усами и бритым подбородком. Время от времени, он делал карандашные пометки в блокноте, прикрывая иногда свой нос рукавом сюртука.
Хозяин дома, сдававший покойному скромное жильё, разволновался не на шутку. Он то вытягивал руки по швам, то кашлял в кулак, стоя перед судебным следователем Славиным, заполнявшим первую страницу протокола допроса свидетеля. Напротив, на стоявшем в углу буфете, лежал чёрный скрипичный кофр.
– Фамилия, имя, отчество? – спросил Николай Васильевич.
– Подшеваев Тимофей Афанасьевич.
– Год рождения?
– В сорок четвёртом годе на белый свет явился.
– Сословие?
– Мещанин я. Скобяную лавку держу на Нижнем базаре.
– Комнату скрипачу давно сдаёшь? – не отрывая взгляда от протокола, спросил следователь.
– Почитай уже четыре года как, ваше… ваше… я в чинах не силён, господин следователь, – извинительным голосом выговорил мужик с рыжей бородой и усами.
– Я – надворный советник [23], стало быть, обращаться ко мне следует «ваше высокоблагородие».
– Точно так, ваше высокоблагородие.
– Когда ты видел квартиранта последний раз?
– Утром второго дня.
– Разговаривал с ним?
– Нет. Кивнули друг другу, и всё.
– Он один был?
– Да.
– Гостей у него не было?
Подшеваев пожал плечами:
– Трудно сказать. У Романа Харитоновича свой ключ от двери имелся, и вход у него отдельный. Девок он любил, да. Приводил бывало. Да я разве против? Лишь бы жинка моя не видала. Скандальная она баба. Всё боялась, что я к нему шмыгну.
– Разве через стену не слышно, что у него делается? – поправив на переносице очки, спросил чиновник.
– Перегородки толстые, саманные. Знамо не дерево и не кирпич. Тары-бары никак не разберёшь. Прасковья даже кружку к стене прикладывала, когда он гимназистку привёл, да всё без толку. А вот ежели квартирант музыку наяривал, то мы завсегда слышали. Она громкая, скрипка эта, – указывая на закрытый футляр, выговорил хозяин дома.
– Скажи, Тимофей, когда ты последний раз его игру слышал?
– Так второго дня вечером. Видать, к опере готовился. Когда в театре будет спектакль – он никогда не музицирует, а если опера – беспременно.
– А сегодня днём скрипка звучала?
– Никак нет. Я ещё удивился. Думал, Роман Харитонович отправился куда-то, – хозяин дома вздохнул тяжело, – он и правда ушёл, только на тот свет. А ведь хороший человек был.
– Труп как обнаружил?
– Так господин из театра примчался и давай в калитку тарабанить, как в барабан. Вот мы и зашли с ним сюда вместе. А тут вонь стоит несусветная, прости Господи, и мертвяк таращится.
– Дверь была не заперта?
– Да, ключ на столе валялся.
Славин открыл футляр и спросил:
– Его скрипка?
– А чья ж?
– Ты мне вопросы не задавай! – прикрикнул следователь. – Его?
– Их-их, знамо их, господина музыканта-с!
Следователь захлопнул крышку футляра и сказал приставу:
– Опечатайте пока инструмент. Потом видно будет, что с ним делать.
Полицейский кивнул и принялся за дело.
– Видишь его предсмертную записку? – показывая взглядом на середину стола, спросил следователь.
– Ага.
– Прочесть можешь?
– Неграмотный я.
– А почерк его или нет?
– Что-что?
– Его рукой написано?
– Не могу знать, ваше высокоблагородие. Он мне писем не слал.
– А этот рисунок тебе раньше видеть не доводилось? – Следователь указал на лист бумаги с изображением мучений святого Себастьяна, лежащий на столе.
Тимофей протянул руку, чтобы взять эскиз, но Славин остановил его:
– Трогать нельзя! Просто посмотри и ответь.
– Первый раз вижу.
– Уверен?
– Вот вам крест, ваше высокоблагородие!
– Понятно… Расписываться умеешь?
– Да, этому я с детства обучен.
– Тогда ставь здесь подпись.
Подшеваев взял у следователя перо, основательно макнул в треснутую чернильницу, стоящую на блюдце с отбитым краем, и старательно вывел галочку, перечеркнув её крестом. С довольным видом он вернул перо следователю.
– Это что за абракадабра? – недовольно проворчал надворный советник.
– Сие есть мой фамильный вензель.
– Вензель? – усмехнулся следователь. – Пока не уезжай из города. Если понадобишься, вызовем ещё раз продемонстрировать твои художества.
– А это мы завсегда с почтением.
– Ступай-ступай, письмоводитель со Второй Станичной, – сострил чиновник.