Император ярости (ЛП)

Она не боится меня, как большинство людей. И это, парадоксально, пугает меня до чертиков, потому что я не знаю, как защитить ее от тьмы внутри меня.
Все, что я знаю, это то, что что-то в ней заставляет меня хотеть отпустить — весь контроль, все стены, весь хлам, который я годами выстраивал вокруг себя.
Она немного сдвигается ближе к огню, подтягивает колени к груди и снова кладет подбородок на них.
  
— Ты была великолепна там, знаешь ли, — тихо говорю я.
Она улыбается, ее глаза поднимаются на меня.
— Да?
Я киваю.
— Поэтому ты привез меня сюда? Чтобы подбодрить меня?
Я качаю головой.
— Хотел показать тебе что-то, чего ты никогда раньше не видела и не делала.
Ее губы дрожат, превращаясь в улыбку, и она смотрит на океан.
— Ну, миссия определенно выполнена.
Мы снова сидим в тишине, огонь потрескивает между нами. Чувствую ее взгляд на себе, полный ожидания. Я знаю, что должен молчать, держать все внутри, как всегда.
Но я не хочу. Больше нет.
Делаю глубокий вдох, чувствуя, как слова рвутся из горла, наконец вырываясь наружу.
— Меня били, пытали и насиловали три года после того, как моя семья погибла.
Слова зависают в воздухе между нами, тяжелые и удушающие. Я никогда раньше не произносил их вслух, не так, чтобы это что-то значило. Но сейчас, говоря это здесь, Фрее, все чувствуется иначе. Как будто я разрываю старую рану, которая так и не зажила.
Фрея ничего не говорит. Но когда я бросаю на нее взгляд, я вижу, как она смотрит на меня с трагической печалью в глазах. Как будто она хочет утешить меня, но также знает меня достаточно хорошо, чтобы понимать, что это не то, чего я хочу. Я не знаю, как она это делает, но в ее взгляде нет осуждения или жалости. Только… печаль.
Ее губы дрожат, горло сжимается, а пальцы переплетаются.
— После…
Лицо Фреи немного искажается, когда она отводит взгляд.
После того, как семья Фреи убила мою — это часть, оставшаяся невысказанной. Но сейчас я не смотрю на нее и не вижу этого. Это был ее отец и его насилие и ненависть.
Не она.
— Мой дед Каспер взял меня к себе. Он был чудовищем.
Я провожу рукой по волосам, глядя в огонь, пока ужасные воспоминания начинают захлестывать.
— Каспер был жестоким, нацистом. В прямом смысле слова нацистом. Он был подростком, когда немцы вошли в Норвегию, и он с радостью проглотил их яд. Шестьдесят лет спустя он все еще ждал, когда чертов Четвертый Рейх поднимется. Он был ублюдком, и он был одержим тем, чтобы сделать из нас что-то, что соответствовало его искаженному видению мира.
Она ничего не говорит, но я чувствую, как она смотрит на меня, ее глаза впиваются в мою щеку.
— Нас? — наконец тихо произносит она, ее голос дрожит.
— С нами было еще двое мальчиков — двое других сирот, которых он взял к себе, — тихо говорю я. — Йонас и Филип. Мы все были просто детьми, но Каспер хотел сделать из нас что-то другое. Что-то темное.
Я делаю глубокий вдох, тяжесть тех дней давит на меня.
— Мы все трое переживали это по-разному. Я просто пытался выжить. Но Йонас… Он стал настоящим последователем, таким же, как Каспер. Он был любимчиком, потому что был таким же извращенным и ненавидящим, как мой дед. Может, он просто лучше всех притворялся, чтобы его не трогали. Но я сомневаюсь, что это было так. Думаю, он ненавидел так же, как Каспер.
Я беру кусок дрейфующего дерева и подбрасываю его в огонь.
— Филип… Он был слишком хорошим. Слишком невинным. Он не мог справиться с этим, и мой дед, черт возьми, знал это. Ему нравилось, что Филип ломался так легко, и он получал удовольствие, издеваясь над ним сильнее всего. Побои, психологическое давление, пытки…
Я отвожу взгляд.
— Прикасался к нему.
Из горла Фреи вырывается сдавленный рыдающий звук. Я просто смотрю на потрескивающее пламя, чувствуя, как моя кровь замедляется, словно густое масло.
— Однажды Каспер зашел слишком далеко. Филип совершил ужасное преступление — пролил немного кофе на кухонный пол, когда нес его моему деду. Тогда мой дед вытащил его в сарай, повесил голым за запястья на балках, так что его ноги не касались земли, и избил его бычьим кнутом.
Моя челюсть сжимается, когда воспоминание царапает и рвет меня изнутри.
— Я до сих пор слышу влажный звук окровавленной кожи под ударами кнута.
Фреа рыдает, плача в ладони, с ужасом глядя на меня.
— Он убил его, — тихо говорю я. — Он просто продолжал и продолжал, заставляя Йонаса и меня смотреть, пока… — Я отвожу взгляд. — Все не закончилось.
Дыхание Фреи прерывается, ее глаза слегка расширяются, но она все еще не перебивает.
— После этого я сорвался, — говорю я, мой голос становится грубее, кулаки сжимаются по бокам. — Филип был единственным другом, который у меня был, и когда я увидел, как этот монстр убил его просто так, просто потому что мог, я, черт возьми, сломался. Я схватил вилы и проткнул этого ублюдка четыре раза.
После того, как заканчиваю говорить, наступает долгая тишина, только потрескивание огня и далекий шум волн. Я бросаю взгляд на Фрею, ожидая, что теперь она посмотрит на меня иначе. Но, если что-то и изменилось, ее выражение стало еще мягче, более понимающим.
— Мал…
С сдавленным рыданием она бросается ко мне, обнимая меня и сжимая так, что я едва могу дышать, пока она плачет у меня на шее.
— Мне так чертовски жаль… — хрипло шепчет она, ее дыхание прерывается громкими рыданиями.
Мы сидим так некоторое время, просто держась друг за друга, пока огонь потрескивает, а волны разбиваются о берег. Я чувствую, как ее пальцы скользят по моей коже, а горло сжимается у моего плеча.
Я знаю ее манеру. Она пытается понять, как сказать что-то.
— Что бы это ни было, — тихо говорю я, — я хочу это услышать.
Она замирает.
— Скажи мне, Фрея, — бормочу я, поворачиваясь, чтобы поднять ее подбородок, заставляя ее глаза встретиться с моими. Я вижу в них печаль и страх. Она волнуется. — Тебе не нужно прятаться от меня, — тихо, но настойчиво говорю я, внимательно наблюдая за ней. — Не сейчас.
Она смотрит на меня, выглядит потерянной и уязвимой, как никогда раньше. Долгое время она просто смотрит на меня, словно пытаясь решить, стоит ли доверять мне то, что ее гнетет.
— У меня болезнь Хантингтона, — наконец говорит она, ее голос едва слышен. — Это генетическое заболевание. У моего отца и брата оно было, и у меня тоже. Это значит, что я умру молодой.
Ее слова бьют меня, как удар в живот, оглушая своей тяжестью и окончательностью. Я смотрю на нее, горло сжимается, ярость, которую я не понимаю, бушует в моих венах, пока я пытаюсь осмыслить то, что она только что сказала.
— Нейроны в моем мозге… Они начнут разрушаться и умирать в какой-то момент. Некоторые люди живут до пятидесяти, но у меня, как и у моего отца, это будет прогрессировать гораздо быстрее. Вероятно, первые симптомы появятся через несколько лет. А потом это убьет меня.
Мое горло сжимается. Пульс бьется в венах, как песок, замедляясь, пока все, что я чувствую, — это несправедливость всего этого.
Что-то внутри меня ломается. Мои руки обнимают ее крепче, прижимая к груди, как будто я могу защитить ее от неизбежного. Она дрожит, ее дыхание прерывистое и неровное, и я чувствую, как ее слезы пропитывают мою рубашку.
— Я не хотела, чтобы ты знал, что умру, — вырывается у нее, ее голос приглушен моей грудью. — Я не хотела, чтобы ты смотрел на меня иначе. Не хотела, чтобы ты чувствовал жалость ко мне.
Долгая тишина.
Затем я качаю головой, мой палец нежно проводит по ее щеке.
  
— Мы все умрем, — тихо говорю я. Мой взгляд и пальцы скользят по ее боку, пока палец не касается татуировки на ее ребрах.
— Поэтому ты сделала это, да? — Я провожу подушечкой по ее татуировке. — Помни, что ты смертна.
Она кивает, ее губы дрожат.
— Ну, ты сама сказала мне, что у этой фразы есть вторая часть, — я говорю яростно, мой голос тихий, но твердый. — Memento Vivere. Помни, что нужно жить.