Император ярости (ЛП)

Даже мое извращенное сознание не смогло бы придумать такое.
Его язык борется с моим на мгновение, наши рты сливаются, прежде чем он медленно отстраняется.
— Я же говорил, что накормлю тебя этим.
Так и было.
Так. И. Было.
26
МАЛ
Сон всегда начинается одинаково.
Я снова маленький — всего лишь мальчик — стою у края бассейна в поместье моей семьи. Ночной воздух густой и удушливый, запах крови и дыма смешивается в горькую дымку, которая забивает мои легкие.
  
Руки дрожат, когда дядя Ларс сует мне в руки садовый шланг.
— Мы тренировались, Малекки, — рычит он, его голос напряжен. Он оглядывается назад, и я вижу, как отблески огня освещают напряженные линии его челюсти, прежде чем он снова поворачивается ко мне.
— Держись за слив на дне, как я показывал тебе, чтобы не всплыть. Держи шланг у рта. Вдохни, закрой конец, выдыхай медленно, чтобы не было пузырей. Мал…
Я смотрю мимо него, мое лицо бледное, а сердце бешено колотится в моих маленьких венах, пока я наблюдаю, как крыша нашего дома взрывается искрами и пламенем.
— МАЛ!
Мое внимание снова приковано к дяде Ларсу.
— Повтори, что я только что сказал!
Я сглатываю, пульс учащается.
— Прыгнуть в бассейн, держаться за слив на дне, дышать через шланг, выдыхать медленно. Без пузырей.
Губы Ларса изгибаются в темную, гордую улыбку, когда он взъерошивает мои волосы.
— Хороший мальчик, — тихо рычит он. Взрыв и еще больше выстрелов раздаются позади него, в саду возле дома.
— Мне нужно идти, Малекки.
Мои глаза широко раскрываются, когда страх охватывает меня. Я тянусь к нему, пытаясь остановить. Но брат моей матери, который был для меня как отец все эти годы, намного больше и сильнее.
Он останавливает меня твердым покачиванием головы.
— Мне нужно, чтобы ты залез в бассейн…
— Нет!!
— ДА! — он рычит на меня, потрясая до глубины души. Он никогда не кричит на меня. Он строгий, и иногда может повысить голос. Я видел, как он кричал на других людей много раз. Но никогда на меня.
Это заставляет меня понять, насколько все серьезно.
— Пожалуйста, Мал, — шипит он. — Сделай, как я сказал, хорошо? Мне нужно идти, но я вернусь. Обещаю.
Киваю, сглатывая, пока дым и пепел оседают на поверхность бассейна позади меня. Еще больше выстрелов раздаются в сторону дома, за ними следуют крики мужчин.
— Сейчас, Малекки!!
Дядя Ларс крепко обнимает меня. Затем, без лишних слов, он поднимает меня и толкает назад.
Я падаю в воду с плеском, холод заставляет мои легкие на мгновение сжаться. Но затем я вспоминаю, чему он меня учил в случае чего-то подобного. Я хватаю шланг, и мой взгляд поднимается к дяде.
— Вниз! — шипит он. Я киваю, погружаясь под воду, пока он поворачивается, достает пистолет из куртки и бежит обратно к дому.
На дне бассейна я делаю, как мне сказали. Я просовываю свои маленькие пальцы в решетку слива, удерживая себя внизу. Подношу шланг ко рту, высасывая первые несколько сантиметров воды, прежде чем принципы сифона начинают работать, втягивая воздух, смешанный с запахом дыма сверху.
Моя грудь сжата. Сквозь рябь в воде вижу вспышки и взрывы наверху, огонь, смерть и крики. Я слышу приглушенные звуки грома и отрывистые выстрелы.
Я не знаю, как долго остаюсь там. Достаточно долго, чтобы пальцы на руках и ногах сморщились. Достаточно долго, чтобы мои глаза ужасно жгло от хлора.
Когда я наконец всплываю, задыхаясь, мир зловеще тих.
Смертельно спокоен.
Моя семья исчезла. Каждый последний из них.
Их тела лежат скомканные и безжизненные, разбросанные, как разбитые фарфоровые куклы, в лужах крови вокруг горящего, рушащегося дома, в котором я вырос. Моя мать и сестра обе обнажены и лежат лицом вниз, их руки связаны за спиной.
Пройдут годы, прежде чем я пойму, насколько ужасными были их последние моменты.
Все наши солдаты мертвы. Домработница тоже обнажена, связана, как моя мать и сестра. Садовник обезглавлен. Арнольд, наш дворецкий, вместе с остальными слугами — расстреляны у стены гаража.
Некоторое время в моей груди теплится надежда, что дядя Ларс выбрался, потому что я не могу найти его тело нигде.
Затем я понимаю, что это за обгоревшая, бесформенная штука, висящая на проволоке на почерневшем от огня флагштоке, и понимаю, насколько я действительно одинок.
Они все ушли.
Каждый из них.
Вкус их смерти задерживается на языке, как яд, горький и едкий. Когда я смотрю на ужасную бойню, я даю себе клятву: больше никогда не буду прятаться.
Я больше никогда не буду таким слабым.
Сцена меняется, как это всегда бывает. Тени удлиняются, тела исчезают, и я остаюсь один, тону в тишине. Всегда один.
Резко просыпаюсь, тело покрыто потом, сердце бешено колотится. Моя грудь тяжело вздымается, пока я пытаюсь успокоить дыхание, но знакомый прилив адреналина уже захватил меня. Сон задерживается, цепляясь за меня, как горький, удушливый дым.
Это всегда один и тот же кошмар. Всегда та ночь.
Я сажусь, проводя рукой по лицу, чтобы отогнать образы. За окном солнечный свет меркнет, отбрасывая длинные тени по комнате. Я все глубже и глубже погружаюсь в ночь, незаметно для себя переходя на ночной ритм.
Тьма кажется более естественной. Более… комфортной.
Но я знаю настоящую причину, по которой избегаю дневного света. Это из-за нее.
Фреи.
Ее имя крутится в голове, напоминая о том, насколько все это стало сложным.
Фрея Хольм — это Фрея Линдквист, дочь монстра, который уничтожил все, что я когда-либо знал. Кто сжег мой дом, изнасиловал мать и сестру, убил мою семью.
Это кровь, которая течет в жилах женщины, с которой я почти неразрывно связался.
И я не знаю, что будет дальше.
Дом кажется слишком тихим, пока я спускаюсь вниз. Сон начинает рассеиваться, пока иду по тихой дорожке обратно к главному дому. Но его остатки все еще цепляются за мою кожу, делая все более тяжелым.
Я нахожу Хану на кухне, сидящей с чашкой чая и листающей телефон. Она поднимает взгляд, когда я вхожу, ее острые глаза оценивают меня.
— Поздняя ночь? — спрашивает она, ее голос несет в себе тот самый оттенок, к которому я привык.
Я хмыкаю в ответ, беру кружку и ставлю ее под машину для эспрессо. Когда вода начинает пузыриться и выплескивать сладкий, сладкий кофеин, подношу кружку к губам и прислоняюсь к стойке, все еще пытаясь стряхнуть остатки кошмара.
— Итак…
Я медленно делаю глоток и затем поднимаю глаза на свою кузину.
— Да? — спрашиваю я, пытаясь звучать непринужденно и полностью проваливаюсь.
Она поднимает ухоженную, не впечатленную бровь, ее ястребиные глаза анализируют меня, пока она поправляет идеально прямой локон обесцвеченных волос за ухом.
— Что происходит между тобой и Фреей? — прямо спрашивает она.
Делаю еще один медленный глоток кофе, не встречая ее взгляда.
— Ничего.
— Мал, — вздыхает Хана, ставя чашку с легким звоном. — Я не глупая. Я отправила ее к тебе прошлой ночью.
Моя хватка на кружке усиливается, но я не отвечаю.
— И потом увидела, как она, шатаясь, вернулась в главный дом через полтора часа, выглядев так, будто ты только что избил ее. Но дело в том, — продолжает она резко, глядя на меня, — я знаю тебя, и не могу представить, чтобы ты избил женщину. Что означает… — она кашляет, усмехаясь. — Да.
— Я должен понимать, что означает это да?
Она закатывает глаза.
— Ради всего святого, Мал. Я знаю, что ты спишь с Фреей.
Я хмурюсь, глядя на нее.
— С чего ты это взяла?
Хана откидывается на стуле, смотря на меня, как на идиота.
— Не знаю, дурачок. То, что она вышла из твоего дома через полтора часа после того, как вошла, с расставленными ногами и в твоем худи вместо одежды, в которой пришла? То, что у нее было это выражение лица, будто ее только что трахнули…
  
— Господи, Хана, — хмурюсь я.