Не развод, а война (СИ)

Он долго молчит. Очень долго. Я слышу, как тикают часы на стене, как где-то на улице опять лает собака, как шумит за окном ветер.
— Будем с этим работать, — наконец говорит он. — С психологом, вместе, честно.
— С психологом? — я не могу скрыть удивления. — Ты? Руслан Громов собираешься идти к психологу?
— А что тут такого? — он пожимает плечами, но я вижу, как напрягаются мышцы на его шее. — Если это поможет нам...
  
— Да ничего особенного, — качаю я головой. — Просто ты всегда говорил, что психологи — это для слабаков и неудачников.
— Говорил, — кивает он. — Дурак был. Много чего дурацкого говорил.
Мне хочется спросить: "А теперь не дурак?", но я прикусываю язык. Не время для сарказма. Хотя кого я обманываю — для сарказма у меня всегда есть время.
— А если ты не сможешь измениться? — продолжаю я допрос. — Если опять станешь холодным и отстраненным?
— Тогда я буду работать над собой. Каждый день, до тех пор, пока не научусь.
Вот так просто. Работать над собой. Каждый день. А я-то думала, что характер — это навсегда.
Я встаю из-за стола, подхожу к окну. Вечерний двор наполнен тёмной тишиной. Соседи уже погасили свет в окнах. Жизнь засыпает. А мы здесь решаем судьбу нашего брака.
— Злата?
Я не оборачиваюсь. Не могу. Если посмотрю на него сейчас, расплачусь окончательно.
— Я хочу полную прозрачность, — говорю я в окно. — Финансы, планы, контакты. Никаких секретов.
— Согласен.
— Я хочу равноправие в принятии решений. Не хочу быть приложением к твоей жизни.
— Согласен.
— И я хочу, чтобы ты регулярно работал с психологом. Индивидуально, не только семейные сессии.
— Я согласен на всё.
Чёртов упорный мужик. Я поворачиваюсь к нему, и моё сердце сжимается от боли. Он смотрит на меня так... как не смотрел уже несколько лет. Как смотрел в самом начале, когда мы только познакомились.
— Ты понимаешь, что говоришь? — спрашиваю я. — Психолог будет копаться в твоих мозгах, вытаскивать наружу все твои страхи и комплексы. Ты к этому готов?
— Нет, — честно отвечает он. — Не готов. Меня от одной мысли об этом трясет. Но без тебя меня трясёт ещё больше.
Господи. Вот же мерзавец. Знает, как меня пробить.
— А что с Виолеттой? — я не могу удержаться от этого вопроса, хотя понимаю, что сама себя мучаю.
Он вздрагивает, как от удара.
— Всё кончено.
— Почему?
— Потому что я понял: я не могу заменить тебя никем. Даже если очень захочу.
Слезы наворачиваются на глаза, и я зло их вытираю. Не буду плакать. Не сейчас.
— Красиво говоришь, — бормочу я. — Жаль, что поздно.
— Ничего не поздно, — он встаёт, делает шаг ко мне. — Пока мы оба здесь, пока мы разговариваем — не поздно.
— А Савелий? — задаю я самый важный вопрос. — Что мы скажем Савелию? Как объясним ему всё это?
Руслан замирает. Вижу, как его лицо меняется, становится мягче.
— Скажем правду, — говорит он тихо. — Что папа и мама наделали ошибок, но хотят всё исправить. Что мы учимся быть лучше. Ради него и ради нас.
— А если не получится?
— А если получится?
Мы смотрим друг на друга через всю кухню. Между нами — пропасть из обид, недоверия, боли. Но что-то внутри меня говорит: может быть, эту пропасть можно засыпать. По камешку, по песчинке.
— Я не верю в сказки про счастливые концы, — вдруг говорю я.
— И я не верю, — кивает он. — Но верю в работу. В упорство. В то, что если очень захотеть, можно изменить даже самого себя.
— Даже тебя?
— Даже меня.
Я опять выхожу из кухни. Останавливаюсь в дверном проеме, оборачиваюсь. Руслан сидит за столом, сгорбившись, и смотрит на свои руки.
— Ты действительно этого хочешь? — спрашиваю я. — Не потому, что боишься остаться один, не потому, что жалко денег на развод. А именно этого — нас?
Он поднимает голову, смотрит прямо в глаза.
— Да. Хочу именно этого. Хочу проснуться утром и не бояться, что ты меня разлюбила. Хочу приходить домой и знать, что ты рада меня видеть. Хочу, чтобы наш сын гордился нами, а не стыдился.
Чёрт. Опять попал в цель.
— А если я буду сукой? — спрашиваю я. — Буду припоминать тебе каждую твою ошибку, каждое резкое слово?
— Будешь, — соглашается он без колебаний. — И я буду тем уродом, который время от времени скатывается к старым привычкам. Но мы будем работать над этим.
— Работать, — повторяю я. — Как на заводе.
— Как на самом важном проекте в жизни.
Мне хочется рассмеяться или заплакать. А может, и то, и другое одновременно.
— Ты же понимаешь, что это не будет похоже на кино? — говорю я. — Не будет красивых примирений под дождём и страстных поцелуев на фоне заката.
— Понимаю.
— Будут ссоры. Много ссор.
— Будут.
— И слёзы.
— И слёзы.
— И дни, когда мы будем ненавидеть друг друга.
— И такие дни тоже будут.
— Тогда зачем? — кричу я, и голос срывается. — Зачем всё это, если мы знаем, что будет больно?
Он встает, подходит ко мне. Останавливается в шаге, не касается, но я чувствую тепло его тела.
— Потому что без тебя ещё больнее, — говорит он просто. — Потому что четыре месяца без тебя стали для меня адом. Потому что я хочу состариться рядом с тобой, а не в одиночестве.
Я закрываю глаза, пытаюсь привести мысли в порядок. Мозг кричит: "Не верь ему! Он уже обманывал!" А сердце шепчет: "А вдруг на этот раз правда?"
— Злата, — зовет он тихо. — Посмотри на меня.
Я открываю глаза. Он стоит так близко, что я вижу каждую морщинку возле его глаз, каждую седую волосинку в волосах.
— Я не обещаю, что будет легко, — говорит он. — Обещаю только одно: я буду стараться каждый день. И если у нас не получится, мы хотя бы будем знать, что перепробовали всё.
Вот же сволочь. Как всегда, находит правильные слова именно тогда, когда я готова сдаться.
— А что, если мы просто не созданы друг для друга? — спрашиваю я. — Что, если мы слишком разные?
— Тогда мы научимся быть разными вместе, — отвечает он. — Или поймем, что не можем, и разойдемся по-человечески. Но сначала попробуем.
Я чувствую, как что-то внутри меня сдвигается. Не ломается — именно сдвигается, как тектонические плиты. Болезненно, медленно, но неотвратимо.
— Ты действительно готов на всё это? — спрашиваю я ещё раз. — На терапию, на откровенные разговоры, на то, чтобы я контролировала твои финансы?
— Готов.
— А если я захочу проверять твой телефон?
Он кривится, но кивает:
— И на это готов.
— А если потребую отчёт о каждом твоём шаге?
— Злата, — говорит он устало, — ты можешь повесить на меня GPS-трекер, если это поможет тебе мне поверить.
Я не могу сдержать смешок. GPS-трекер. Вот до чего мы докатились.
— Не GPS-трекер, — говорю я. — Но доверие придётся зарабатывать заново. С нуля.
— Понимаю.
— И это может занять годы.
— Я готов ждать.
Господи, что же мне делать? Разум кричит, что это безумие. Что люди не меняются. Что если он предал раз, предаст и снова. Но что-то другое, глубоко внутри, говорит совсем иное.
Может быть, люди и правда могут измениться. Если захотят достаточно сильно.
Я чувствую, как муж действительно готов измениться. Вижу это в его глазах, слышу в голосе. Но готовность и способность — разные вещи. Сможет ли человек, всю жизнь живший по одним правилам, кардинально перестроиться?
— А что с твоей гордостью? — спрашиваю я внезапно. — Ты же всегда говорил, что мужчина должен быть главным в семье.
Он морщится, как от зубной боли.
— Моя гордость чуть не убила нашу семью, — говорит он медленно. — К чёрту гордость.
— Легко сказать.
— Ты права, — кивает он. — Легко сказать, трудно сделать. Но я попробую.
  
Я отворачиваюсь, иду к холодильнику, открываю его и тупо смотрю на полки. Молоко, яйца, остатки вчерашнего ужина. Обычная жизнь в обычном холодильнике. А мы здесь решаем, будет ли у нас будущее.