Наследник 4 (СИ)
— Однако, — продолжил я, и в голосе моем прозвучала новая нота, — твоя собственная вотчина, та, что от отца к тебе перешла, не запятнана их грехом. Ее никто не тронет. Ты сохранишь свое достояние.
Он вскинул на меня глаза, и в них блеснуло откровенное изумление. Он был готов потерять все. Этот жест — четкое разделение вины — был актом высшей справедливости.
— А сам пока отдыхай, князь, — заключил я, давая понять, что разговор окончен. — Набирайся сил. Скоро для тебя найдется государева служба.
Скопин-Шуйский смотрел на меня еще мгновение, затем медленно, с глубоким почтением поклонился и, пятясь, вышел из кабинета.
Я смотрел ему вслед.
— Надеюсь, я не ошибся? — пробормотал я себе под нос и рухнул на лавку.
Пару минут я сидел в тишине, обдумывая встречу.
Да уж, о таком я и не думал. Полагал, остановлю Шуйского и все, пресеку смуту и все как-то само по себе наладится.
— Гераклом блин себя чувствую, разгребая эти конюшни, — нарушил я тишину кабинета. — Эх, надо дальше делами заниматься, благо их хватает, — тяжко вздохнул я, подымаясь и направляясь к двери.
Глава 16
Глава 16
— Федотко, — позвал я, и в дверях тут же вырос мой верный гвардеец. — Сторожей со мной. Пройдемся.
Мы вышли из душных палат на свежий вечерний воздух. Я направился к стенам Кремля. Здесь, наверху, гулял прохладный ветер, он трепал волосы и немного приводил мысли в порядок.
Внизу притихшая, но не спящая Москва мерцала редкими огнями. Где-то вдалеке еще разносились отголоски колокольного звона, но в целом город замер, переваривая события страшных дней. Я шел вдоль стены, сторожа молча следовали за мной, их шаги гулко отдавались по каменным плитам.
«Что дальше?» — этот вопрос сверлил мой мозг. Я выиграл битву за Кремль, но не войну за Россию. Сейчас я был здесь, на вершине, но положение мое оставалось шатким, как у канатоходца. Один неверный шаг — и я сорвусь в ту же пропасть, куда только что отправил Шуйских.
Покидать Кремль сейчас было бы верхом безрассудства. Да, мое подворье в Китай-городе — крепость, но крепость маленькая и уязвимая. Здесь я не просто князь, а хозяин цитадели, контролирующий сердце государства. Но оставаться тут опасно. Сотни придворных, слуг, челяди, оставшихся без дела боярских детей… кто из них был тайно верен Шуйским? Кто был подкуплен поляками? Кто угодно мог подсыпать яду в кубок или вонзить нож в спину в темном переходе.
«Нет, останусь здесь, — решил я. — В мышеловке, но за каменными стенами. По крайней мере, до похорон и созыва Земского собора. А доверять нельзя никому».
Эта мысль тут же повлекла за собой другую, более приземленную. Я подозвал к себе Архипку, одного из сторожей.
— Возьмешь парочку людей с полка и скачи на наше подворье, что в Китай-городе. Передай холопам, чтобы ужин сообразили и привезли. Здешним я пока не верю. И чтобы ни одна мышь чужая к котлу не подобралась. Головой отвечаешь.
Архипка кивнул и тут же сорвался с места, исчезая в сумерках.
Мои мысли снова вернулись к делам государственным. Главная проблема после бунта — казна. Она была почти пуста еще до меня, а теперь, с конфискацией богатств Шуйских, в нее должны были хлынуть средства. И требовался человек, который не даст им снова утечь сквозь пальцы. Человек абсолютно верный, не связанный с московскими приказными кланами, привыкшими запускать руку в государеву мошну.
И тут я вспомнил. Подьячий Савка, что помогал мне еще со сбором тягла, а после с радостью согласился перейти ко мне на службу. Он был не слишком знатен, но умен, честен и всем своим возвышением обязан только мне. Идеальный кандидат. Он не предаст, хотя бы в первое время.
«Вызвать его, — решил я. — Но позже. Когда все немного уляжется. Поставить его помощником казначея. Он будет моими глазами и руками там, где воруют больше всего».
Я остановился, опершись на зубец стены, и снова посмотрел на раскинувшийся внизу город. План начал выстраиваться. Медленно, шаг за шагом, я буду менять эту прогнившую систему, ставя на ключевые места своих проверенных людей. Людей, верных не знатным родам, а мне и России.
Но это все потом.
Вечером в одной из малых палат Кремля, спешно приведенной в порядок, накрыли ужин. Еду, как я и приказывал, доставили с моего подворья: дымящиеся щи в глиняной миске, гречневая каша с кусками тушеного мяса, ломоть хлеба. Не боярский пир, а еда для воинов после тяжелой службы.
За столом в свете оплывших свечей уже сидели мои самые близкие. Дед Прохор ел медленно, основательно, молча разламывая хлеб мозолистыми пальцами. Дядя Олег, напротив, есть почти не мог — он нетерпеливо барабанил пальцами по столу, его глаза горели, он весь был еще там, в гуще боя. Рядом с ним сидел верный Прокоп.
Дверь распахнулась, и в палату, неся с собой холодный воздух и запах улицы, вошли дядя Поздей и князь Хованский с Бутурлиным. Они были в пыли, на сапогах Хованского виднелись бурые пятна.
— С почином, княже! — не сдержал довольной, хищной ухмылки Хованский, сбрасывая на лавку тяжелые перчатки.
— Удачно сходили? — спросил я, жестом указывая на свободные места.
— «Удачно» не то слово! — подхватил дядя Поздей, усаживаясь и жадно хватая кубок с квасом. — Богатства у них, Андрей, несметные! Из одного только подворья Василия десяток возов вывезли! Соболя, парча, утварь драгоценная… Да серебро. Дьяки Власьева до сих пор опись ведут, конца и края не видно. Головинская казна тоже вскрыта. Казначей наш был запаслив, ох, запаслив…
— Без боя не обошлось, — добавил Хованский, становясь серьезнее. — Челядь Головина разбежалась, едва нас завидев. А вот у Шуйских… десятка три их верных холопов, настоящие боевые псы, заперлись на дворе и спустили свору. Кричали, что без приказа хозяина ворота не отворят.
— И что? — нахмурился я.
— Пришлось повозиться, — хмыкнул Поздей. — Стрельцы наши бревном ворота высадили с третьим ударом, со щепками и визгом. Пару самых злобных псов задавили. Остальные тут же поджали хвосты. Одного, самого говорливого, взяли. Остальным бока намяли. Боялись они, княже, что за проделки Василия и их со свету сживут.
Я перевел взгляд на Василия Бутурлина, который до этого молча сидел в стороне.
— Что по иезуитам, не узнавал?
— Молчат, государь, — развел руками Василий. Его голос был спокоен и деловит, будто он докладывал о поставках фуража. — Терпят все, но ни имен, ни планов не выдают.
Я недовольно поморщился. Фанатики — самый сложный враг.
Тут чаша терпения дяди Олега переполнилась. Он с грохотом ударил кубком по столу так, что квас расплескался.
— То все дела бумажные да холопьи! А я вот о чем скажу! — пророкотал он, и в его голосе зазвенела сталь. — Поляков этих в Москве — тьма! Сидят по своим подворьям, саблями бряцают, а мы тут щи хлебаем! Не пора ли отплатить им за все бесчинства? Кровью умыть этих псов, пока они новую измену не замыслили!
Его поддержали несколько человек за столом. Желание отомстить за унижения, что терпела Москва, витало в воздухе. Я дал им выговориться, молча слушая гул голосов, а затем поднял руку. Все смолкли.
— Натравить на них москвичей? — спросил я спокойно, глядя прямо на дядю Олега. — Дать волю толпе? Толпа — это огонь, дядя. Им можно согреться, а можно и весь дом спалить. Они начнут с ляхов, а закончат грабежом купеческих лавок и боярских подворий. Москва утонет в крови, и мы потеряем всякий контроль. Такая победа нам не нужна. А самим сейчас каждого выковыривать долго.
Я обвел всех тяжелым взглядом.
— Сейчас у нас другая цель, куда более важная. Мы должны похоронить покойного государя.
— Хм, — донеслось от кого-то иронично.
— В них важно все, — отрезал я. Голос мой стал тише, но весомее. — Подумайте сами. Вся Москва, вся земля православная должна увидеть, что царь Дмитрий Иоаннович мертв. Увидеть его тело, гроб, увидеть, как его опустят в могилу в Архангельском соборе. Этим мы утихомирим страну и город. Выкажем почтение!