Дом Мэлори. "Мама, ты справишься!" (СИ)

Он действительно это сказал?..
Ты мне очень нравишься, Мэлори.
Эти слова, простые и тихие, отозвались во мне звоном, словно по стеклянной поверхности ударили металлическим прутом.
Это был не сон. Не плод утомленного воображения. Он стоял рядом, высокий, уверенный, и держал меня за руку. Его ладонь была теплой, чуть шершавой — я чувствовала ее каждой клеточкой кожи, каждым нервом. И все же не могла поверить.
  
Я — вдова.
Беременна.
С двумя детьми, один из которых нем.
Я живу в деревне, держу козу и кур, варю отвары, стираю в лоханке собственными руками. И он… лорд. Городской, знатный мужчина с родом, властью и богатством. Как он может видеть во мне кого-то большего, чем просто ведьму? Просто женщину, попавшую в беду?
Но несмотря на этот рой мыслей, где-то внутри меня — тише, глубже, теплее — шевельнулось признание, от которого я до сих пор убегала.
Я была влюблена. Еще с того дня, когда он впервые постучал в мою дверь. И с тех пор я все чаще ловила себя на взгляде, на дыхании, на чувстве тепла, что разливалось по венам всякий раз, когда он был рядом.
Я мечтала. Боялась даже думать об этом, не то, что сказать вслух — и все же надеялась. А теперь… он сказал это первым.
У меня же слов не было. Лишь гул в ушах, как от грома, и бешеное биение сердца, будто оно хотело вырваться — то ли в страхе, то ли в восторге. Его ладонь все еще сжимала мою, и я ощущала тепло, исходящее от него — живое, настоящее.
Внутри бушевала буря.
Это был шанс. Спасение, настоящее. Крыша над головой, хотя бы на время. Стены, не пахнущие гарью. Безопасность — для Итана и Мэтти, для ребенка, что рос во мне. Новый дом — настоящий, с окнами, с дверями, которые закрываются, с очагом, где будет тепло.
И — с ним рядом.
Это тоже мелькнуло. Впервые так отчетливо, так ясно, что я даже внутренне вздрогнула. Быть ближе к нему. Видеть чаще. Слышать его голос, шаги. Чувствовать… хоть иногда.
Но за этим, сразу — холодом, полынью на языке:
Что скажут люди?
Что он держит ведьму у себя в доме? Вдову, беременную, без имени и рода? Что я сама к нему влезла — еще и без приглашения? Что польстилась на заботу, как кошка на молоко?
Мне казалось, что все это написано на моем лице. Сомнение, стыд, растерянность. Я не могла ни скрыть, ни спрятать их — они прорывались сквозь взгляд, дрожь в пальцах, то, как я чуть заметно сжала губы.
Он не отводил глаз. Смотрел так, будто видел все — и страх, и боль, и мысли, которые я боялась произнести вслух.
— Мэлори, — тихо сказал он, — не нужно бояться людских пересудов. Они ничего не значат.
Его голос был мягким, уверенным. Без нажима, без попытки склонить — лишь спокойствие, искренность. В нем звучало то уважение, которого я так давно не слышала в свой адрес. И тепло, такое же как в его руке.
— Твои дети заслуживают лучшего. Ты тоже.
Он чуть сжал мою ладонь.
— Я просто хочу помочь. И не буду настаивать, если ты скажешь «нет». Но знай — мое предложение останется в силе до тех пор, пока ты не перестанешь в нем нуждаться.
От его слов в горле сразу появился ком — такой, что стало трудно дышать. Я сглотнула, но от этого не полегчало. Глаза защипало неожиданно остро, и чтобы он не увидел, я чуть опустила голову. Не от стыда — от чего-то другого. Теплого. Щемящего.
Я не привыкла к доброте со стороны мужчины. К словам, за которыми не пряталась угроза или расчет. К предложениям, за которыми не следовала плата. А сейчас... мне ничего не нужно было давать взамен. Он действительно хотел помочь. Просто — был рядом.
— Хорошо... — выдохнула я. Голос сорвался, и я поспешно кивнула. — Спасибо тебе...
Он ничего не ответил — только чуть улыбнулся. И мне вдруг стало страшно — не от него, нет. От самого ощущения, что рядом есть кто-то, кому ты не безразлична. Что теперь можно не бороться в одиночку.
Теодор отпустил мою руку и коснулся поясницы, направляя.
Мы пошли по тропе, не торопясь. Под ногами пружинила трава, где-то сбоку стрекотали кузнечики. Лес встречал нас мягкой тишиной, прохладной тенью и терпким запахом хвои. Буран бежал впереди — морда сосредоточенная, уши насторожены, но хвост виляет. Он, кажется, чувствовал наше настроение. Или просто радовался, что мы вместе.
— Как мальчики? — спросил Теодор после паузы. — Держатся? Я заметил, что они послушны не по годам.
— Стараются. Итан... он действительно очень взрослый для своих лет, — я чуть улыбнулась. — Пугающе взрослый. А Мэтти… был ранен родным отцом. Ромул отрезал ему язык.
Сказала, и в груди ледяным холодом отозвалось. Теодор замедлил шаг и нахмурился, по скулам заиграли желваки. Я отругала себя — зачем ему эта информация? Слишком уж я расслабилась, разоткровенничалась. Того и гляди все тайны свои выложу.
— Это можно исправить, — поторопилась добавить я. — Есть зелье, которое я уже начала давать ему. Теперь, правда, придется начинать лечение заново… Но Мэтти снова сможет говорить, и это вселяет надежду на лучшее для него будущее.
— Мэлори, а они твои родные сыновья? — вдруг спросил он.
Я скосила на него настороженный взгляд.
Он шел рядом, высокий, уверенный. Спокойный. Будто мы о погоде говорили, и никаких проблем в моей жизни не существовало.
— Они не похожи на тебя.
— Итан и Мэтти — были детьми Ромула от предыдущих браков, — без каких-либо эмоций в голосе ответила я. — А теперь — стали моими. Родными.
Теодор кивнул останавливаясь.
— Если ты не против, я бы хотел забрать вас сегодня же.
Я моргнула, растерянная от столь резкой перемены темы.
Ветер шевельнул мои волосы, выбив одну прядь вперед. Я машинально хотела убрать ее, но он опередил — легко, осторожно, словно я была хрустальной вазой, которую он боялся разбить. Его пальцы коснулись моего виска — и я замерла. Вдох застрял в груди. Сердце пропустило удар, а потом понеслось вперед, как испуганный выстрелом кролик.
Теодор ничего не сказал. И я — тоже. Но взгляд его был таким… теплым. Непроницаемым и в то же время наполненным чем-то, от чего внутри разливался жар. Я не знала, что ждет впереди. Но впервые за долгое время — не боялась.
И не была одна.
Вдруг в эту уютную, почти волшебную тишину ворвался шум чужих шагов. Я даже не успела осознать, откуда звук, как к нему добавился до оскомины знакомый голос — хриплый, с надрывом, со злостью, которую он даже не пытался скрывать.
— Ну что, вдовушка… — слова растянулись как смола. — Гостей принимаем? А меня, значит, гнала…
Рычание Бурана заглушило последние слова. Шерсть на загривке пса вздыбилась, но бросаться на пришедшего он не торопился.
Я обернулась, и внутри все оборвалось, будто по ребрам ударили кулаком. На тропинке стоял Гильем — тучный, с налившимся кровью лицом, бегающими от меня к Теодору и обратно глазами.
Первой мыслью было: Раст. Конечно же, он. Кто еще мог доложить старосте о том, что со мной происходит?
— Что тебе нужно? — выдохнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Решил лично проверить, жива ли… после твоего поджога?
В уголках его губ дернулась ухмылка. Он быстро окинул Теодора цепким, оценивающим взглядом, а затем склонил голову на бок.
— Какого поджога? — изобразил он фальшивое удивление. — Ты, непутевая, какие-то свои ритуалы в доме проводила. Сама подпалилась, а на добрых людей беду сплавить решила?
В голове у меня зашумело от негодования и, прежде чем я успела себя остановить, с губ сорвалось:
— К чему этот цирк? Раст во всем признался!
Едва слова вылетели, я поняла, что выдала бывшего помощника. Но разве это уже имело значение?
Теодор двинулся вперед. Встал так, чтобы заслонить меня, и мягким движением отодвинул себе за спину.
  
— Советую тебе, староста, готовиться к суду, — ровно проговорил он. — Отвечать за свое преступление будешь по всей строгости. Уж будь уверен: найдутся и доказательства, и свидетели.
Гильем будто и не слышал его. Он впился в меня взглядом — мутным от ярости, тяжелым, до жути пугающим.