Замок Тенмар (СИ)

Кто это придумал? Почему негодяй Николс ничем не заплатил за свою гнусность, а бедняжка Эйда заперта в монастыре⁈ Почему у подлого слабака и слизняка Леона есть право распоряжаться Ирией, хотя она — умнее, талантливее, смелее его?
Отец, усмехнувшись, добавил бы, что главное — скромнее. Но его больше нет. Благодаря Леону и Полине!
Темный побери, Ирия — ничем не хуже тех, кто поступает в гвардию или в Академию! Тогда почему разрешенный девице удел — лишь шитьё и молитвы? Ну не считая монастыря и плахи…
Зачем Творец вообще дал способность мыслить? Чтобы тяжелее было понимать: родилась женщиной — значит, чем ты глупее, тем лучше?
Но тогда почему Творец не вознаградил Эйду? Хотя бы за кротость? Ведь она-то как раз — тихая, мягкая, послушная.
Но нет! И за покорность никакой награды не положено. Ведь это же не заслуга, а просто необходимое качество. Куда же без него?
Обе сестры Таррент — вещи. И обеих можно уничтожить в любой миг — без права на защиту.
Так для чего давать жизнь? Чтобы потом превратить ее в цепь приговоров и потерь?
Зачем вообще верить в такого Творца?
Последняя мысль отрезвила настолько, что едва не заставила замереть столбом. И наконец-то разозлиться уже на себя.
Нашла виноватого, в самом деле! А то создатель Всего Сущего отвечает за любую сволочь, в конце-то концов? У человека еще и свобода воли есть.
Вот враги и могут убить Ирию — свободно.
Ну, значит, и она их — тоже совершенно свободно. Только бы сил набраться, и голова пусть кружиться перестанет… А озноб — ерунда, к нему беглянка уже почти привыкла.
— Герцогиня Тенмар…
— Да, дитя мое? — мягко прошептала Катрин.
— Благодарю вас за помощь.
Нет, просить мать солгать такое о погибшем сыне — это уже верх цинизма. Если врать старику, то лично. Не вмешивать сюда Катрин.
Всегда можно заявить, что просто ничего не сообщила свекрови о тайном браке. Мало ли почему? Из девичьей скромности. Должно же быть у незамужней девы сие качество, коим Творец почему-то забыл наградить Ирию. Ничего — зато в обморок она сегодня вполне способна грохнуться. Не хуже самой чувствительной из романических героинь.
Полутемный коридор уперся в дверь. Под стать ему — мрачную.
Вот и всё. Катрин подняла сжатую в кулак руку и вопросительно взглянула на Ирию.
Нет, ведь ты уже решила молчать.
Вновь нахлынула слабость. «Баронесса Вегрэ» обреченно кивнула…
В прежние годы Ирии трижды доводилось присутствовать на похоронах слуг. И сейчас осторожный стук в дверь напомнил падение первой горсти земли на деревянную крышку гроба… Тоже — будто осторожное, робкое.
А потом сверху навалят тяжелый, неподъемный груз. Выше человеческого роста. Ниже.
— Входите, юная особа! — сухой, желчный старческий голос.
Ирия, конечно, видела портрет старого герцога. В самый первый день, следуя за молчаливым слугой по мрачной галерее.
…Черно-алый плащ, угольно-черный костюм. Бледный худощавый аристократ средних лет величаво восседает на громадном вороном коне. Гордо и сурово взирает со стены. На любого, кто посмел тревожить его покой дерзким присутствием.
Ледяной отблеск чеканного благородства на красивом породистом лице, наверное, должен по замыслу художника сразить неосторожного гостя наповал. И напомнить о собственном несовершенстве.
Гостя, а не художника. Вряд ли кто посмеет объявить несовершенным самого Алиэ Готту…
Вот только, если верить портретам, практически все властители замка Таррент тоже были величавы и благородны. Изобразят их по-другому, жди! И когда-нибудь в родовой галерее точно так же будет взирать лорд Леон Таррент. На своих породистых потомков, гордых величием отцов.
А сейчас Ирию ждет на аудиенцию вовсе не исполненный благородства герой, а, судя по голосу, — старик-самодур с еще той репутацией.
Значит, первая горсть кладбищенской земли? Тогда захлопнувшаяся за спиной дверь кабинета — ее последняя лопата. Та, что навек скроет и сам гроб, и запертого в нём.
Навсегда отрежет от мира живых.
  
4
Слабо колеблются всего три тусклых свечи. В серебряном подсвечнике над массивной старинной дверью. И над головой Ирии.
Полутьма и не позволила сразу заметить старого герцога.
Лиаранка поспешно огляделась. И волна чужой желчной ненависти обожгла с головы до ног.
Вздрогнув от много дней не проходящего озноба, девушка обернулась на сверлящий злобный взгляд.
Левый дальний угол. Темное кресло слито с общим полумраком.
Сухие черты желтовато-пергаментного старческого лица. Заострились скулы, горят желчью провалы глаз. Хищные складки тонкогубого аристократического рта. Дряхлый коршун еще жаждет схватить добычу. Вон — уже скрючил не до конца сточенные когти!
Не с этой ли птицей так схоже жуткое аббатство, что теперь целую вечность будет являться в кошмарах? Если эта вечность не оборвется сегодня. Сейчас.
Ральф Тенмар — не Ив Кридель. Мрачная холодная комната — не уютный старомодный кабинет в цветах каштана. А предстоящий разговор — не теплая беседа под уютный треск камина.
Воистину — ничего не меняется. Все ценят добро, лишь утратив его. А кое-кто так и не начал учиться на собственных ошибках…
Старику может быть лет семьдесят. Наверное, так и есть — престарелый герцог Тенмар когда-то женился в сорок. Катрин моложе его на целое поколение.
Ирия на миг представила юную девушку — свою сверстницу. Выданную за стареющего, сорокалетнего заматерелого самодура с характером герцога Тенмара. Вдобавок, с на редкость скверной репутацией. Хлеще, чем у любой отцеубийцы.
Так ли уж монастырь хуже подобного замужества? Хуже! А еще паршивее — только плаха. Да и то лишь в первые мгновения.
— Садись! — сухо бросил старик.
Махнул узловатой рукой на уныло-синее кресло напротив. Другой рукой поправляя покрывающее колени меховое одеяло.
А он действительно дряхл! Ноги наверняка больные. И камин давно потух, а значит — от стен идет многовековой холод. Вымораживает старые кости…
Впрочем, не до созерцания чужой слабости — со своей бы справиться! Если б герцог не предложил сесть — Ирии осталось бы только рухнуть на пол…
В глазах опять слегка мутится. Но мрачная комната пока не плывет. И можно надеяться — старик ничего не заметит.
Но если поймет, сколь незваная гостья беспомощна, — даже слуг звать не станет. Скрутит сам — при всей его старости.
— И кто же вы, дерзкая юная особа? — В устах кого другого это может звучать как насмешливое поощрение.
Но вряд ли у Ральфа Тенмара вообще есть чувство юмора.
Ирия чуть выдержала паузу. Чтобы голос не дрогнул. Не от страха, но не объяснять же это злобному старику.
— Разве герцогиня уже не сообщила вам?
— Сообщила, сударыня! — отчеканил Ральф Тенмар. — Что вас любил мой сын, а вы — его. И прочую слезливую чушь. Еще — что вас преследуют «злые люди». — Высушенный старостью голос — всё насмешливее. С каждым едким словом. И злее. — Катрин всегда была, как это принято называть, «экзальтированной». То есть проще говоря — истеричной. И не особо умной. А у вас, сударыня, есть полчаса — чтобы назвать ваше имя и происхождение. Пока я не сдал вас в руки королевских солдат. В чём бы вас ни обвиняли — к этому добавится узурпация чужого имени и титула. И моего влияния хватит, чтобы вы уж наверняка не вышли сухой из воды.
Тусклая комната взвихрилась каруселью. Знакомо взбесилась…
Пляшут, сливаются сухие, желчные черты с портрета…
— Вы можете, конечно, упасть в обморок, сударыня! — металл в старческом голосе сорвался на визгливые нотки. — Но тогда я сразу передам вас в руки правосудия, не тратя на вас время.
Как невозможно тяжело удержать сознание! Стянуть обратно рваные клочья мира… А они не слушаются… обреченно растворяются зыбким туманом в багрово-черных сполохах тьмы!
И мрак необратимо густеет, всё глубже затягивая. В смерть…