Цукумогами. Невидимые беды
Машина свернула направо и выехала на эстакаду, в открытое окно забился ветер, и волосы Кёичиро разметало по подголовнику. Автомобиль несся на сумасшедшей скорости, будто музыка убегала от них и они гнались за ней, как за кроликом.
Кёичиро проверил замок ремня безопасности.
– Сэнко!
Она не ответила. Ее глаза застилала пелена, она неотрывно глядела на линию горизонта, точно оттуда вот-вот должен был появиться бог. Кёичиро позвал еще раз и еще. Безрезультатно. Краем глаза он заметил, что эстакада резко ныряла вниз, под другую. Ленты дорог переплетались между собой, и их одинокий автомобиль сновал между ними без всякой логики.
– Мы… опаздываем куда-то? – беспомощно спросил он.
Фонари зажглись один за другим, синим, красным, розовым – миллионом сочных неоновых цветов. Маленькая машинка, бегущая по своим пластмассовым дорожкам в свете полуночных огней позабытого бара на окраине, – воспоминание вспыхнуло в его голове россыпью искр. Кёичиро закрыл лицо руками. Импозантный мужчина с сединой в волосах прогуливается вдоль бильярдного стола, сигаретный дым висит в воздухе непроницаемым облаком, чей-то смех доносится из каждого угла просторного зала. Маленький мальчик спрашивает: «Папа, я могу забрать одну?» Они стоят у края огромной площадки, по которой бегут разноцветные машинки. «У тебя ведь уже есть целых две», – отвечает отец. Мужчина с сединой в волосах проходит дальше, по низкому темному коридорчику. Музыка становится громче, она заглушает топот десятков ног. Он танцует в лучах прожекторов совсем один, смеется и поет.
Кёичиро помотал головой и наугад нажал кнопки на магнитоле. Музыка стихла, исчезли видения дорог, и яркие огни, и ветер. Машина остановилась.
– Приехали, – как ни в чем не бывало сказала Сэнко. – Спасибо за помощь, приятель.
– Не за что, – выдавил из себя Кёичиро, торопливо покидая автомобиль.
Автомобиль тут же сорвался с места и с ревом исчез за поворотом. Кёичиро озадаченно поглядел ему вслед.
Улица была совсем пустынной; несколько автомобилей припарковалось у блестящих асфальтовых дорожек. Редкие деревца клонились к земле, роняя листву; за линиями домов с пустыми темными окнами тянулись промышленные пустыри, усыпанные мусором и планами по постройке очередного торгового центра.
Кёичиро сглотнул, растерянно озираясь. Кажется, этот район был совсем ему незнаком. По его лицу вдруг скользнул солнечный зайчик. Или что-то, что Кёичиро принял за солнечного зайчика. Мистический сгусток света, будто свеча отразилась в зеркале. Кёичиро вздрогнул и шарахнулся в сторону, но зайчик, проскользнув по разделительной линии, вновь настиг его, а затем – исчез. Кёичиро сделал шаг к дому в конце улицы, в окнах которого порой появлялся солнечный огонек, у ворот застыл грузовичок, у его колес собрались листья. Стайка зябликов сорвалась с крыши; Кёичиро постоял немного, а затем двинулся дальше.
Его встретила плотно притворенная дверь. Он осторожно потянул ее за ручку, и она поддалась, впуская его в крошечную прихожую. Несколько пар дорогой обуви устроилось на обувнице. Прямо вверх бежали ступени, справа виднелся коридор, уводивший в другие комнаты.
На первый взгляд все они были пусты. Кёичиро крадучись прошел к ближайшей двери. Поколебавшись, заглянул внутрь.
– Простите? – Он коротко закашлялся.
Ему никто не ответил. Кёичиро поколебался еще немного, прежде чем войти. Свет фонарей заливал окна; угол грузовика виднелся в одном из них. Маленькое зеркальце покоилось на подоконнике рядом с упаковкой таблеток. Да, это определенно была та самая комната, из которой появился огонек. Однако теперь она пустовала. Кёичиро скользил взглядом по старым обоям с цветочным узором. На дальней стене, прямо за чучелом черной лисицы, раскинулся иконостас множества мертвых бабочек в рамках.
От духоты, царившей в доме, чесался нос. Глаза защипало. Шаги Кёичиро тонули в ворсе огромного красного ковра.
– Нравится? – промурлыкал кто-то у него за спиной.
Из потайного отделения за шкафом высунулась пушистая голова Якко, его дурацкий бумажный воротник зашуршал о деревянную стенку, широкая нарисованная улыбка обнажала ряд ровных зубов. Уголки ее тянулись почти до самых ушей, дорисованные не то красной помадой, не то чем-то… иным.
Кёичиро передернуло.
– Здесь жутковато, – ответил он.
Ноги Кёичиро сами попятились к двери, и это не укрылось от Якко. Он тут же выскочил из-за дверцы и, приветливо раскинув руки, зашлепал по ковру прямо к парню. Обомлев, тот попытался нащупать ручку двери, но ему все никак не удавалось этого сделать.
– Погоди ты, погоди! – засмеялся Якко, хватая Кёичиро за плечо.
Он потащил его назад, к центру комнаты.
– Послушай, я…
– Да-да, ты, – перебил Якко. – Ты ничего еще не увидел, а уже уходишь. Давай-ка лучше присядь.
Якко толкнул Кёичиро в спину; тот не устоял и рухнул на ковер, но сразу же поднялся на колени, ошарашенно глядя на Якко, который, ухватив рукой парня за капюшон, казалось, был поглощен созерцанием стены с бабочками. В комнате повисла тишина, Кёичиро слышал биение собственного сердца. Или быть может, чужого. Гул нарастал, становился все отчетливее. Тень упала на стену с диковинными экспонатами.
– Papilio rumanzovia, – завороженно проговорил Якко.
Кёичиро озадаченно взглянул на золоченую рамку. Ему померещилось – на долю секунды, – будто крылья бабочки шелохнулись и одно из них оставило росчерк пыльцы на полированном стекле. Кёичиро потряс головой.
– Не делай вид, будто не видел, – Якко встряхнул его за капюшон. – Тебя родители не учили, что врать нехорошо?
– Что видел? – в отчаянии проблеял Кёичиро.
Якко закатил глаза:
– Скажи честно, ты просто обиделся из-за восьми йен? Ну хочешь, я прямо сейчас тебе их отдам?
– Что? – Кёичиро замер, наблюдая, как Якко копошится в карманах одной рукой. – Ты… Ты сумасшедший!
– Я сумасшедший? – Якко остановился и склонил голову набок. – Кто мне это говорит! Вот это действительно обидно. Совершенно не стоит восьми йен.
– Не нужны мне твои йены!
– Конечно, ведь я даю тебе гораздо больше.
Якко вдруг улыбнулся, и от его улыбки под белыми росчерками грима Кёичиро похолодел. Он медленно повернул голову к стене. Что-то в ней изменилось, но так быстро понять, что именно, ему не удавалось. Разноцветные крылышки насекомых и громкое дыхание Якко сбивали с толку. Кёичиро невольно обнял себя за локти, хаотично скользя взглядом по энтомологической коллекции, силясь заметить, что…
Одна из бабочек пропала.
Papilio rumanzovia исчезла. Просто испарилась! Кёичиро сглотнул. Как говорила доктор Тамара-сан? Постарайся переработать свой страх в злость. Да, переработать в злость, вот что ему сейчас нужно! Он взглянул на Якко: в застывшей пружинистой фигуре, будто готовящейся к броску, в безумном оскале и грубых белых пятнах, покрывающих его лицо, ему мерещился не человек и даже не вещь – зверь, ожидающий, когда охотник наконец мелькнет в укрытии. Кёичиро понял вдруг, почему Сэншу так уклончиво говорил о Якко: тот не был тем, кто побеждает в честном бою. Нет! Он был из тех тварей, что не допускали даже боя, поскольку знали – они проиграют. Падальщик. Крохотная ядовитая букашка. Дружеский нож в твоей спине.
От этих мыслей Кёичиро затошнило.
– Не думал, что ты можешь стать еще белее, – бодро пропел Якко. – Но гляди-ка, настоящая снежная королева!
– Перестань, – Кёичиро затравленно сжался.
Якко удивленно глянул на него, а затем фыркнул:
– Ведешь себя как ребенок. Так и хочется дать тебе конфетку, а потом отобрать. Может, тогда ты хоть что-нибудь поймешь.
– Что я должен понять?
Якко вскинул брови:
– О, многое! Например, что никому не нравятся грубияны. Особенно те, кто плохо ведет себя со старыми друз…
Комната пошатнулась. Якко ловко переступил с ноги на ногу, с усилием подтаскивая Кёичиро ближе к себе.
«Ха-ха, – говорил его рот, – ха-ха-ха, гляди, как весело!»