Искупленные грешники (ЛП)

Пауза Рори коротка, но она трещит у меня на затылке. Она опускает взгляд и проводит пальцем вдоль текстуры дерева.
– Я не знаю.
Моя невестка – психопатка. Она улыбнется и поклянется, что не царапала твою машину ключом, или подаст тебе кофе и даже не моргнет, пока смотрит, как ты пьешь ее слюну.
Она безупречная лгунья. До тех пор, пока не проколется.
– Рори, – предупреждаю я.
  
– Я не знаю! – говорит она с нетерпеливым вздохом, и ее щеки краснеют. – Один день она водила, а на следующий уже нет, ясно?
Холод расползается по моим венам. Я сглатываю и выдавливаю свой следующий вопрос так спокойно, как только могу.
Хотя у меня есть пробирающее подозрение, что я уже знаю ответ.
– И когда это было?
Она поднимает глаза, чтобы встретиться с моими, и вина кружится в ее карих глазах.
– Как раз после ее восемнадцатого дня рождения.
Ее слова проползают через стол, впиваются в мою грудь и вбивают кусочки головоломки на свои места.
Она перестала водить как раз перед тем, как встретила меня.
Как раз перед тем, как ее блестящие губы коснулись моих, а дыхание стало теплее ветра.
Могу я рассказать тебе секрет?
Хотя я всегда был одержим ее секретом, это всегда было ради удовлетворения моей собственной ебаной зависимости, а не потому, что я думал, что там может быть что–то стоящее раскрытия. Я всегда был уверен, что это будет что–то пустяковое. Кража лака для ногтей в торговом центре или что–то настолько же глупое.
Но внезапно перестать водить?
Я уже бросил притворяться, что полирую. Сердце колотится, уши горят, я смотрю на Рори и жду, когда она продолжит.
– Это было довольно странно. Она уехала из города, чтобы отпраздновать день рождения с друзьями из Сиэтла, а когда вернулась через несколько дней, у нее больше не было машины.
– Значит, она попала в аварию.
– Она клялась и божилась, что нет, и она не выглядела раненой или типа того. – Она смотрит на меня с виноватой улыбкой. – Я не поверила ей, но погуглила аварии по всему Тихоокеанскому Северо–Западу, и ничего не нашлось.
Я провожу костяшкой по челюсти, разум лихорадочно работает.
– И теперь она вообще не садится в машины.
– Нет. Иногда она ездит на автобусе, но чаще всего она ходит пешком. Но это еще не все. Когда она вернулась, она была… другой. Не в плохом смысле, – поспешно добавляет она. – Просто добрее.
Я провожу языком по зубам.
– В смысле?
– Она начала волонтерить в Бухте, затем в больнице. Сначала я подумала, что это просто для того, чтобы было что написать в заявлении в колледж, но место она уже себе обеспечила. А потом я подумала, может, она нашла Бога или что–то в этом роде. – Она издает короткий смешок. – Но это не объясняет, почему она вдруг начала носить так много розового.
Моя кожа, блять, трещит. Машины, волонтерство, внезапная доброта. Здесь прослеживается линейная история, секрет, более порочный, чем мелкая кража, и я так близок к его разгадке, что чувствую его вкус на ее клубничном блеске для губ.
– В любом случае, разве ты не должен уже все это знать? Денис нашел для меня логин Рафа к банковскому аккаунту за десять секунд.
Я щурюсь.
– Зачем тебе это понадобилось?
– Он продолжает обыгрывать меня в блэкджек, так что я пожертвовала миллион долларов в заповедник птиц Вашингтона от его имени, – радостно говорит она, вытаскивая ключи из кармана и побрякивая ими на вытянутой руке. – И смотри, они прислали мне этот милый брелок в знак благодарности!
Но я едва могу разобрать ее раздражающе большую сороку–брелок. Едва могу, блять, думать.
Она права. Я мог бы узнать ее секрет годы назад, и за считанные минуты. И если бы это был кто–то другой, я бы вскрыл его, как ребенок вскрывает подарки в рождественское утро.
Но это Ангел в розовом.
Я дал себе зарок, ради собственного здравомыслия, что не буду.
Самоотвращение горячей волной разливается под моей рубашкой. Зачем я, блять, спросил?
Рори кивает на ружье–Франкенштейн между нами.
– Что ты делаешь?
Я хватаюсь за смену темы и двигаю его по столу к ней.
– То, о чем ты просила.
Ее настроение разворачивается на сто восемьдесят градусов, и она загорается детским восторгом.
– О, мой Гусь, – выдыхает она, поднимая его к свету на сложенных ладонях, словно я вручил ей Святой Грааль. – Оно работает?
– Есть только один способ это проверить.
Ее глаза встречаются с моими с искоркой озорства, и, несмотря на напряжение у основания моего черепа, во мне просачивается неохотная потеха.
Эта девчонка, честное слово… Во мне не так много мягкости, но есть крошечная частица, где–то между верхним и нижним ребром, которая немного смягчается ради жены Порочного.
Я знал о ней задолго до того, как она вцепилась когтями в моего брата. Даже задолго до того, как дядя Альберто вцепился в нее. Она годами звонила на горячую линию, признаваясь в самых пустяковых грехах с тяжестью вины всего мира в голосе.
Если звонки Милдред Блэк были моим наркотиком выбора, то звонки Рори были ситкомами, которые я смотрел, чтобы смягчить удар отходняка. Я находил забаву в ее мелких актах мести – подмешивании в виски Альберто, перерезании тормозных шлангов у машины Данте. Затем, когда ее свадьба с Альберто приблизилась, ее звонки сменили жанр, и внезапно я смотрел остросюжетный мини–сериал, который не мог выключить.
Я слушал каждый звонок, как серию. Шоу начиналось медленно, набирало темп в середине и заканчивалось идеальным поворотом сюжета: она собиралась столкнуть Большого Ала с утеса, прежде чем он сможет заставить ее выйти за него замуж.
Анджело, конечно, пошел и испортил ебучий финал. Всадил пулю в его голову и уничтожил любые шансы на второй сезон.
Но теперь, когда она моя невестка, она развлекает меня другими способами. Например, приносит мудборды со своими последними изобретениями, а я в свободное время вдыхаю в них жизнь.
– Это так круто, – восклицает она, направляя ружье в потолок и принимая позу, словно она одна из Ангелов Чарли. – Это как русская рулетка, только милее, да? Вместо холостых выстрелов оно стреляет конфетти?
Я набрасываюсь и вырываю его у нее, когда она поворачивает его и заглядывает в дуло. Боже. Я перепроверяю, что предохранитель включен, и мысленно отмечаю, что нужно еще раз пройти с ней основы обращения с оружием, прежде чем мы отправимся на стрельбище.
– Мы поедем на Харлее? – Она подбегает к стене и снимает свой мотошлем с крючка.
Не успеваю я ответить, как Эмиль входит, толкая дверь плечом. Он улыбается Рори и бросает взгляд на меня, прежде чем направиться к раковине.
Я провожу передними зубами по нижней губе, чувствуя, как воздух сгущается.
– Да. Встретимся у выхода.
– Ладно, но поторопись, нам нужно вернуться, пока Анджело не задумался, где я.
Она разворачивается на каблуках и, подпрыгивая и перескакивая, минует разрушения, которые ранее устроила. Словно лужа масла и перевернутое ведро вдруг напомнили ей, зачем она вообще ворвалась сюда, она замирает у двери и оборачивается, уставившись на меня серьезным выражением.
– Я поговорю с Рен, но ты должен пообещать мне, что оставишь ее в покое, – говорит она, с трудом сглатывая. – Она невинна. На самом деле, она единственный чистый человек, который у меня остался. Она не знает о… нас.
Я поднимаю бровь.
– Нас?
– Семье. Она не знает, чем вы, ребята, занимаетесь, и мне нужно, чтобы так и оставалось. Так что никакого преследования, никаких проверок. И уж точно – никакого запихивания ее в машины. Просто притворись, что ее не существует, ладно?
Проходит мгновение, прежде чем до меня доходит. Она хочет сказать, что ее подружка понятия не имеет, что она живет, дышит и перемещается по территории Коза Ностры.
  
Жар поднимается по моему позвоночнику. Боже, эта девчонка, должно быть, еще более наивна, чем я думал. Не нужно быть гением, чтобы увидеть затемненные машины и мужчин в костюмах и понять, что они, вероятно, и есть причина, по которой это крошечное Побережье в заднице мира истекает богатством.