Искупленные грешники (ЛП)

Боже, прости меня – леди не кусаются, но, учитывая обстоятельства, я уверена, Он выдаст мне пропуск. Я поворачиваю голову, пытаясь вонзить зубы в его шею, но мой взгляд застревает на открытом багажнике, и челюсть отвисает.
Это?..
Не может быть.
О боже. Так и есть.
При тусклом свете уличного фонаря я едва могу разглядеть содержимое багажника – веревку, рулон мусорных пакетов и какую–то зловещую сумку, лопающуюся по швам.
  
Это же набор убийцы, не так ли? Место преступления, ожидающее своего часа. Не хватает только жертвы. То есть меня.
– Стой! – пищу я, пытаясь соскользнуть с его плеча на землю. – Я сяду на переднее сиденье! Сяду на переднее!
Черта с два, но я готова сказать что угодно, лишь бы он опустил меня, и тогда я попробую последний вариант – убежать от него, будь прокляты сломанные лодыжки. Это все равно лучше, чем оказаться заткнутой в багажник фургона–убийцы Габриэля Висконти.
Он невосприимчив к моим мольбам. Они превращаются из криков в визг, а затем в откровенные стоны, когда мои икры прижимаются к холодному заднему бамперу, и все это пропадает впустую.
– Пожалуйста, – хнычу я.
Его руки скользят от моего бедра к моим бокам.
– Я сделаю что угодно!
Он стаскивает меня вниз, пока моя грудь не прижимается к его груди.
Мои руки взлетают, чтобы схватить его за лицо. Его борода царапает мои ладони, пока пальцы впиваются в его скулы.
– Но я спасла тебе жизнь! – кричу я.
Что–то в этих пяти словах действует на него, и мир перестает вращаться. Габриэль замирает под моим прикосновением, и тяжесть плохого решения сковывает мои мышцы. Мои руки соскальзывают обратно вниз, и я, окаменев, уставилась на татуировку между раздвинутым воротником его рубашки.
Я не смею поднять взгляд. Если его выражение лица хоть отдаленно похоже на то, каким было, когда я произнесла эти слова ранее, то сейчас я слишком близко к нему, чтобы выжить.
Пока напряжение вокруг нас нарастает и спадает, я осознаю все точки, где мое тело соприкасается с его. Тепло перетекает от его торса к моему; твердая застежка его часов впивается мне в поясницу. Он горячий там, где я холодна, его дыхание ровное между моими прерывистыми вздохами. Наши сердцебиения не синхронны. Они сталкиваются друг с другом в груди, его ритм медленный и сильный, мой – нервный и сбивчивый.
Ощущение его пульса ничуть не очеловечивает его. Оно лишь оставляет горький привкус во рту, потому что уже во второй раз за последние минуты мои мысли обращаются к моей матери.
Сердцебиение всегда напоминает мне о ней.
Все мысли лопаются, как мыльные пузыри, когда его предплечья ослабляют хватку на моей талии, и мое тело со скрежетом скользит по его. Каждая пуговица его рубашки цепляется за мое сатиновое платье на пути вниз, пока мои ноги наконец не обретают опору.
Он отступает, оставляя мне ровно столько места, чтобы дышать. Я украдкой, робко взглянула на него из–под ресниц. Он проводит рукой по челюсти, словно мое прикосновение было грязным, и его взгляд наполняется ненавистью. При этом оранжевом свете я не могу сказать, направлена ли она на меня или на него самого, но это взгляд настолько ядовитый, что может убить.
Но ни один взгляд в мире не вызывает такого тошнотворного чувства, как его следующая команда.
– Иди.
Глава 10
Рен
Кровь даже не успевает вернуться в мои пальцы на ногах, как я уже переминаюсь с ноги на ногу.
Счищая пятнышко грязи с щеки, я щурюсь на него. Я оптимистична до бредовых фантазий, но даже я не знаю, почему все еще ищу хоть след доброты или юмора на его лице. Потому что, сюрприз, их там нет. Та же самая окаменевшая раздраженность, которую нарушает лишь этот угрожающий шрам.
– Идти куда?
Он коротко кивает в сторону лесной опушки.
– Но зачем?
Его ответ пропускается сквозь стиснутые зубы.
– Потому что я так сказал.
У меня в животе все опускается. Не может быть, чтобы Рори и Тейси были там. Они, вероятно, уже в поместье Анджело и Рори, скинули туфли, отогреваются у камина и пытаются понять, как вечер закончился таким образом.
Между деревьями темно. Прям «не–видно–собственного–носа» темно. И если моих друзей там нет, то есть лишь одна причина, по которой мужчина, известный всему побережью как Бугимен, хочет загнать меня в лес, и это, черт возьми, точно не пикник с плюшевыми мишками.
Странное спокойствие разливается от макушки, я засовываю замерзшие руки в карманы пальто и останавливаю взгляд на вздувшейся вене, пульсирующей на виске Габриэля.
Тик, тик, тик.
– Меня зовут Рен Харлоу, – шепчу я. – Мне двадцать один год, и я работаю барменом в Ржавом Якоре. – Я бросаю взгляд на дымку на горизонте. – Ну, работала. Не уверена, что он еще стоит. Я живу на Клубничной ферме, дом 1, которой владеет мой дядя Финн – он лучший друг вашего кузена Кастиэля. Вы, наверное, видели его; он светловолосый мужчина в очках, который притворяется плотником. – Вена продолжает пульсировать в ровном ритме. – Я люблю моду, макияж и ABBA. И помогать людям, конечно. По выходным я помогаю пьяным людям благополучно добраться домой в Дьявольской Бухте, а два раза в неделю я работаю волонтером в больнице Дьявольской Лощины. Э–э… – Я почесываю нос, лихорадочно перебирая в памяти остальные свои положительные качества. – В следующем сентябре я поступаю в университет на подготовительное отделение по юриспруденции. Знаешь, – добавляю я, украдкой взглянув на него, – потому что я люблю помогать людям.
Вена на его виске перешла от пульсации к настоящей дрожи. Каким–то образом мне кажется, что мой монолог не работает.
Я слышала нечто подобное, когда была маленькой, из своего укрытия под кухонным столом. Мужчина на коленях, спокойно пересказывал историю своей жизни. Даже в девять лет я понимала, что он делал: он пытался очеловечить себя, апеллировать к состраданию, которое живет глубоко внутри даже самых злых людей, в надежде, что это изменит его судьбу.
Это не сработало.
Мой взгляд притягивается к его едкому выражению лица. Он проводит языком по зубам, и свет скользит по резким чертам его лица, когда он поднимает подбородок.
– Иди.
Он говорит на децибел выше шепота, но твердо, как точка: конец разговора.
Ладно. Может, сострадание и не живет в каждом.
Я тяжело вздыхаю. Так вот как я на самом деле умру. Не без языка на своем коврике с тематикой ABBA, а будучи отконвоированной в лес мужчиной, которому я спасла жизнь.
Выходит, Тейси все это время была права: быть доброй – неблагодарная работа. Уверена, она будет разочарована, что я не проживу достаточно долго, чтобы услышать ее «я же говорила».
Габриэль отступает в сторону, и мои ноги–кисели несут меня с асфальта на почву. Бегство сейчас настолько невозможно, что даже не в одной колоде, но, полагаю, умереть на своих двоих лучше, чем быть сложенной в багажнике, как крендель.
Он встает позади меня, и его присутствие ощущается, как статическое электричество, бегущее по моей спине. Каждый мой шаг медленный и осторожный, я ищу все узловатые корни и канавы, которых не вижу в темноте.
Если у меня терпение святой, то у Габриэля, ясно дело, нрав Дьявола. Он выдерживает всего десять футов, прежде чем холодный рык касается моего затылка, и он наклоняется, чтобы снова поднять меня.
На этот раз он несет меня не как доску для серфа, а на руках, вытянутых вперед, словно я мешок с токсичными отходами, который нужно утилизировать как можно скорее. Напряжение сковывает меня там, где его предплечья касаются моих лопаток и подколенных сгибов, и я тоже замираю, когда мой взгляд поднимается к его профилю. Даже в темноте я могу разглядеть твердый очерк его челюсти под бородой. И даже если бы я не могла, презрение излучается от его тела беззвучной ударной волной.
  
Даже не удостоив меня боковым взглядом, он швыряет что–то мне на колени.
Это мой клатч – должно быть, я уронила его в борьбе. Я удивлена, что он потрудился поднять его – мертвой девушке не нужны ни ее блеск для губ, ни телефон.