С.С.С.М. (СИ)
Получив власть, коммунисты первым делом обобществили заводы и фабрики, отдали землю крестьянам, разогнали церковников и наделили гражданскими правами женщин. Скоро дело дошло и до заключения мира. Уступив капиталистам и Тэйкоку некоторые незначительные территории (Вождь вообще не был жаден, да и скорую мировую революцию он предчувствовал), красностранцы вышли из Империалистической и завершили войну на востоке. Теперь ничто не мешало коммунистам строить жизнь в соответствии со своими дерзкими мечтаниями. Название "Краснострания", говорившее прежде о красоте их родного края, обрело новый смысл. А вскоре за первым в мире государством рабочих закрепилось еще одно название: Самая-Счастливая-Страна-в-Мире.
"Святая империя", лишившись своего единственного союзника, недолго смогла обороняться от остатков "Нежной Идиллии". К тому времени, как первый министр (император от горя успел скончаться, не оставив наследников) подписал безоговорочную капитуляцию, страна уже лежала в руинах. Правительствам Ангелики с Шармантией этого показалось мало: они унижали проигравшую как могли, наслаждаясь своей победой. Сначала у нее отобрали немногочисленные колонии и сферы влияния, потом наложили неподъемную контрибуцию, а в довершение всего объявили единственной виновницей войны. Но это было еще не самым ужасным. "Святая империя" прекратила свое существование: от нее уцелела лишь одна пятая территории, то есть собственно Брюнеция. На остальных землях образовались новые национальные государства: гордая Шпляндия, ироничная Вячеславия, неспокойная Котвасица, приморская Фратрия и другие, менее значительные республики, взявшие равнение на ангеликанский капитализм. Буржуазия торжествовала. Казалось, остается лишь дождаться, когда падет коммунистическая власть в С.С.С.М., поставить ограбление Брюнеции на поток — и можно наслаждаться жизнью!
Излишне говорить, что планам капиталистов не суждено было сбыться. "Идиллия" разладилась: Ангелика претендовала на мировое влияние, Шармантия хотела собственного пути. Экономические кризисы, гениально предсказанные основоположником научного коммунизма, один за другим сотрясали буржуазный мир. Рабочее правительство в С.С.С.М. оказалось на удивление стойким: Краснострания, несмотря даже на подлое убийство Вождя, произошедшее через двенадцать лет после падения царизма, не только не собиралась возвращаться к буржуазному строю, но и становилась год от года все красивее, богаче, веселее. А Брюнеция, оправившись от поражения, начала вновь собираться с силами и лелеять мечту о реванше. На очередных выборах брюнны отдали большинство голосов агрессивной фашистской партии. С этого момента все мыслящее человечество в один голос заговорило об опасности развязывания новой бойни. Но как распределятся силы в этой очередной войне, когда она начнется, что послужит катализатором и действительно ли нет никакой возможности избежать кровопролития — на все эти вопросы каждый отвечал по-своему…
Глава 2
— Раз Мотор Петрович обещает, что исправится, — сказал Спартак Маратыч, — переходим к следующему пункту заседания. Более приятному.
Серьезный, строгий, образованный, идейный, с серыми глазами, иногда похожими на два красноармейских штыка, этот человек заслуживал того, чтобы в тридцать с небольшим его называли по имени-отчеству. Два месяца назад Спартак-Маратыча избрали председателем завкома. Он тут же взялся за работу: проводил беседы с отстающими, добился повышения культуры пролетариев, построил эффективную работу по поддержке чистоты цехов и складов. Заседание новый председатель вел отлично — четко, без излишней болтовни, по-деловому. Слушать Спартака было приятно.
То, о чем сегодня будут говорить, Краслен уже примерно представлял. Вопрос с конца апреля обсуждали в комнатах жилого комбината, в цехе и в столовой.
— Речь о выполнении пятилетки, — объявил Спартак Маратыч. — Все мы знаем, что партия поставила задачу уложиться за три года. Наш завод имеет все возможности выполнить это важное задание: нет у нас ни пьяниц, ни прогульщиков, работаем сознательно, почти все выполняем больше ста процентов плана в день. Что же? Нужно только продолжать трудиться дальше? А? Работать как работали?
Молчание.
— А может быть, теперь, когда мы знаем, что вполне могли бы несколько повысить темпы производства, оставаться в рамках прежних нормативов, почивать на лаврах было бы ошибкой?
— Преступлением! — выкрикнул Люсек.
— Предлагаю, — объявил Спартак Маратыч, — встречный план! Пятилетка за два с половиной года! У кого какое мнение на этот счет, товарищи?
Рабочие смущенно посмотрели друг на друга. Поднялась рука Никифорова.
— Что ж, оно неплохо, — начал он. — Вот помнится, на стройке Красногэса… Впрочем, нет, по-моему, на Кубической централи… Словом, там ребята выполнили план на триста три процента. В годы первой пятилетки. Им тогда труднее было. Если вот Мотор еще подтянется, да Дизель Николаевич прибавит пять процентов, да Прогрессова возьмется посерьезнее, так, думаю, потянем. Я б попробовал. Хотя без обещаний… Чтоб не опозориться… Оно ведь как: не говори «гоп»…
— Ладно вам, папаша! Это старая пословица! — воскликнул Революций. — Я за встречный план! Вообще, по-моему, мы тут обленились за последнее время. Сто процентов выдаем — и ладно, и довольны! Что это такое!?
Встал Краслен:
— А что, по-моему, дело! Прав Спартак Маратыч! Вот Никифоров сказал, что, мол, не нужен встречный план, пускай без обязательств. А по-моему, очень нужен! Он нас подстегнет! Работать лучше станем, если будем знать, что обещали!
Еще несколько рабочих выступили в пользу пятилетки за два года. Кое-кто поддерживал Никифорова, прочие считали, что вернее взять побольше обязательств, чтоб лишить себя возможности не выполнить их. Только Электриса Никаноровна, столовщица, сказала:
— Раз правительство решило за три года, так и надо. Нечего выдумывать. Все сделаете за два, а потом что? Будете бездельничать?
Все над ней, конечно, посмеялись: толстая нарпитовка не шибко разбиралась в производстве и, хотя была хорошей коммунисткой, не могла понять, что инициатива пролетария — важнейший элемент народного хозяйства.
— Значит, голосуем? — предложил Спартак Маратыч.
Тут раскрылась дверь, и на пороге появился сборщик Аверьянов.
— Ишь, не запылился! — фыркнул кто-то из рабочих.
— Сильно извиняюсь, — бросил сборщик, но в его так называемом извинении сквозили нотки наглости.
Начальник хмуро посмотрел на Аверьянова, самодовольно усевшегося нога на ногу в первом ряду:
— Ты совсем не уважаешь коллектива, Степан.
— Да? Это почему же?
Пролетарии зашушукались.
— Сам знаешь почему. Ты мне тут не паясничай! Смотрите-ка, нашелся, независимый какой! — вспылил Маратыч. — Может, ты при старом председателе себе так позволял на полчаса опаздывать! Но с этим я покончу!
— Ты, гляжу, себя одного уже за весь коллектив почитаешь, — бросил Аверьянов. — Не тебе меня манерам учить! Зарываешься, Маратыч…
— Я-то зарываюсь!?.. Это, знаешь, ты, товарищ, зарываешься! Считаешь, что другие дожидаться тебя будут?
— Я в цеху работал. Надо было дело кончить, прежде, чем сюда идти. Работа-то важнее разговоров. Или ты так не считаешь?
«Что он мелет, этот Аверьянов? — думал про себя Краслен. — Чего он добивается? Странный, подозрительный экземпляр. Я-то думал, таких больше нет в наше время».
Аверьянов на завод пришел недавно. В коллектив он как-то сразу не вписался. В этом человеке каждая черта была нелепой, нетипичной, удивительной: и брови, черные как смоль, при светлых, почти белых волосах, и безыдейное имя — Степан Аверьянов, и все его манеры, поведение. Сборщик вечно был не в духе. В директивах руководства он все время находил какую-нибудь мелочь, самую последнюю детальку, которая ему не нравилась: ходил, ругал, ворчал, хотя, конечно, в пользу буржуазного порядка не высказывался. Очень любил выделиться. Если все шли есть, он шел работать, если все работали — бурчал, что должен пообедать. Так же и сегодня: рассуждения о неком срочном деле, не дающем вовремя явиться на собрание, были попросту нелепы. Ведь собрание было плановым, проводилось после окончания всех смен и являлось неотъемлемой частью важного процесса управления предприятием.