Исправительный дом

Задняя дверь выходила в сад, где стояли несколько полуразвалившихся сараев, из-за чего он больше походил на грязную строительную площадку. Табита стала думать о распахнутой в декабрьские сумерки двери: вот груда досок, вот Энди присел на корточки, потянулся, нащупал полиэтилен, потом тело. Кровь… Мысленно Табита зашла обратно в дом, миновала кухню, оказалась в необитаемой гостиной. Потом она поднялась по узкой винтовой лестнице мимо маленькой ванной, заставленной коробками гостевой спальни; еще несколько ступеней, и вот она в своей комнате.
  
Табита выбрала этот дом из-за открывавшегося на море вида. В непогоду через маленькие окна отчетливо слышался шум прибоя. И сейчас, представляя себя у окна, она могла различить далекое дыхание океана.
– Табита Харди?
Раздавшийся голос заставил ее вздрогнуть. Перед ней стояла надзирательница с перекошенным лицом, та самая, которая помогала ее обыскивать.
– Ваш адвокат ждет вас в комнате для свиданий.
– Не может этого быть. У меня нет адвоката.
Надзирательница пожала острыми плечами:
– Как бы то ни было, адвокат вас ждет.
– Что вы здесь делаете? – спросила Табита.
– И вам здравствуйте! – сказала Мора Пьоцци. – Как ваши дела?
– Не особо.
– Мне не понравился исход нашего последнего разговора.
– Но это не ваша вина, – отозвалась Табита. – Я понимаю, что вы просто хотели помочь мне.
– И я не оставляю своих попыток.
– Что вы хотите этим сказать?
– Табита, вам не справиться одной.
– Отнюдь нет.
– Нельзя же так. Это безумие!
– Может, я и в самом деле сошла с ума. Во всяком случае, вы именно так считаете?
– Если вы будете защищать себя сами, то проиграете процесс.
– По крайней мере, я попытаюсь.
– В смысле?
– Попытаюсь выяснить, что на самом деле произошло.
Мора Пьоцци поморщилась.
– Вы серьезно собираетесь выяснять истину, находясь в тюремной камере? Это и есть ваша линия защиты?
– Вы доводите дело до абсурда.
– Потому что это и есть абсурд. И что хуже всего, это самоубийство.
Табита кивнула.
– Я пришла к вам не для того, чтобы вы восстановили меня. Могу вам порекомендовать другого адвоката. Хотя бы на время, пока вы не наймете своего.
Табита посмотрела на свои руки. Ногти были обкусаны, кожа высохла и растрескалась.
Первым ее побуждением было сдаться, согласиться с доводами юриста.
– Вы считаете, что единственный выход – это признание вины. Но я не могу так поступить, – совершив над собой усилие, произнесла Табита. – Так что благодарю вас, но нет.
– Это ваше последнее слово?
– Да. Последнее. Но дело в том, что я не знаю, с чего мне начать. Не имею ни малейшего понятия.
Мора Пьоцци наклонилась к кожаному портфелю, который стоял у ее ног, и вынула оттуда толстую пачку бумаг.
– Думаю, что вот с этого, – пояснила она. – Я распечатала все материалы, которые на данный момент передала прокуратура. Просмотрите документы – и узнаете фабулу обвинения. Хотя вы наверняка и так ее знаете.
– Вы очень добры… – хрипло сказала Табита.
– У стороны обвинения есть пятьдесят дней, чтобы представить вам все доказательства, относящиеся к вашему делу, включая информацию о свидетелях, которых вызовут на судебное заседание. Но здесь и так достаточно – это материалы, которые удалось собрать полиции и которые легли в основу обвинения. Свидетельские показания, копии документов, бо́льшая часть судебно-медицинских исследований, расшифровки ваших записей.
– Моих?
– Стенограммы объяснений, различные медицинские осмотры и тому подобное. Некоторые фотографии могут шокировать – добавила Мора.
– Его фотографии?
– Да.
Пьоцци подвинула в сторону Табиты всю кипу бумаг.
– Их уже проверили, так что спокойно забирайте с собой.
– Спасибо вам.
– После того как вам предоставят все материалы, у вас будет двадцать восемь дней, чтобы составить заявление защиты.
Табита отвернулась – ей казалось, что если она встретится взглядом с Пьоцци, то жалко захихикает.
– Так, ясно. Заявление защиты.
– Тогда по закону обвинение обязано предоставить вам любой материал, который поможет помочь вам в процессе и разрушить версию следствия. Но имейте в виду, что они не всегда выдают то, что обязаны.
– Почему?
– Действительно… Вы имеете право запросить доказательства, которые не указаны в деле.
– Но как я пойму, что мне нужно запрашивать?
– Хороший вопрос. А ответ таков: вам нужна юридическая помощь.
– Вы очень сердитесь на меня?
Мора Пьоцци склонила голову набок:
– Я в ужасе. Мне кажется, что вот-вот произойдет нечто страшное, а я ничем не могу помочь.
– Да уж, звучит невесело.
– Там, в бумагах, вы найдете мою визитку. Если что, я буду на связи.
– Спасибо.
Табита посмотрела вслед удалявшейся Море Пьоцци, а потом взяла со стола пачку документов. На титульном листе значились ее фамилия и личный номер. Табита отнесла бумаги в библиотеку, где лежал ее коричневый блокнот. Затем она сняла колпачок с ручки. Бумаг было очень много – с чего же начать?
Чтобы хоть как-то определиться, Табита стала листать документы. Вот множество изображений с камеры наблюдения, которая установлена на стене магазина. На снимках ничего из ряда вон выходящего. Проезжающая машина, идущий прохожий. Табита повернула еще один снимок. Не было никакой надписи, только справочный номер. Зато на каждой фотографии был указан временной код.
Табита продолжила листать, как вдруг ее остановил знакомый образ: она сама, смазанная, но все же узнаваемая. Руки спрятаны в карманы куртки. Да, это она, обвиняемая… Даже на фото выглядит как обвиняемая: сгорбилась, съежилась, словно хочет спрятаться от самой себя. Табита поднесла листок к глазам, чтобы получше разглядеть, и тут увидела, что лежало под ним. Это было четкое изображение человеческого тела на листе формата А4. Тела Стюарта, толстого, облысевшего, мертвого.
Табита отшатнулась, зажмурилась и несколько мгновений пыталась перевести дух. Затем осторожно открыла глаза и вгляделась в картинку. Руки в неестественном положении, остекленевший взгляд, отвисшая бородатая челюсть. Табита отодвинула снимок. Дальше шло фото Стюарта анфас, потом с левого и правого бока. Следом шли изображения полученных им ранений. Это выглядело уже не так страшно, потому что выглядело все как повреждения какой-то поверхности, которая не ассоциировалась с человеческой кожей или телом знакомого человека.
Когда-то, как Табита заставила себя признать, у них были то ли отношения, то ли Стюарт насиловал ее, или как еще можно назвать то, что происходило между учителем и его пятнадцатилетней ученицей? Он прикасался к ней. Ласкал ее. Трахал. Табита, не отрываясь, смотрела на снимки. Глаза ее горели. От ненависти к самой себе ее подташнивало.
Табита заставила себя просматривать каждое изображение, перекладывая их тыльной стороной вверх. Затем пробежала глазами расшифровки. Ей было трудно читать все целиком. В основном текст напоминал какую-то тарабарщину – сплошные «нет, нет», «пожалуйста», «я не знаю», «кровь», «хочу, чтобы все поскорее закончилось». Однако выделялись отдельные моменты. Ее спрашивали, испытывала ли она неприязнь к Стюарту Ризу, и она ответила отрицательно. Но что именно Табита хотела сказать?
«На самом деле мы занимались с ним сексом, когда мне было пятнадцать лет, но все это не имеет отношения к делу». «Было ли у вас желание выдать информацию, которая могла бы повредить вам?» Табита не могла точно ответить, но хорошо понимала, что это не прибавило бы ей очков в глазах суда.
Она пролистала другие расшифровки, не вчитываясь в текст. Что эти люди могли сказать о ней? Они ведь едва ее знали. О ее связи со Стюартом никто не знал, кроме самих Табиты и Стюарта. «Нет, – осекла себя Табита. – Это не так…» Знал еще один человек, причем не просто знал, а написал анонимное письмо в полицию. Но кто? Очевидно – Лора Риз, безутешная вдова. Но почему надо было писать анонимку? Не проще ли сообщить напрямую?