Жизнь и деяния графа Александра Читтано. Книга 4. (СИ)
Что за претензии имеет ко мне Serenissima, удалось догадаться только на допросе. Тайная полиция ничего своим жертвам не объясняет, а служители тюрьмы Пьомби, если бы вдруг и пожелали объяснить, не обладали такими сведениями. Оказалось, все дело в прошлогодних планах вооруженного действия против турок: республика так боится грозных соседей, что искореняет и преследует любые враждебные к ним замыслы с ревностью, достойной истовых последователей Магомета. Тут скрывать было нечего, ибо прожект развалился без надежды возобновления. Больше осторожности требовалось в ответах о греческих клефтах, которые тоже интересовали Совет Десяти, но здесь у меня нашлась позиция, удобная для обороны. Дескать, всю деловую сторону разбоя вел Кассар; я же брал на себя лишь политические вопросы. Понятно, что теперь, по миновании времени, они в значительной мере утратили актуальность. Почти все можно было без вреда обнародовать - исключая разве несколько писем, давно уничтоженных, и несколько разговоров, о коих никто не знал и даже не догадывался. Это позволяло держать себя на допросах с видом оскорбленной невинности, отчасти даже недоумения: мол, как это можно из-за таких пустяков запирать в кутузку имперского графа?!
Кстати, мой титул создал Совету изрядные сложности. С одной стороны, 'Алессандро Джованетти, также именующий себя Алессандро Читтано' - урожденный венецианский подданный, причем низкого происхождения. В городе три сословия: знать, иначе нобили или патриции, зажиточные горожане-читтадини, и в самом низу - пополаны, сиречь простолюдины. Семья дядюшки Антонио, в младенчестве отравившего меня школьной латынью, принадлежала, несмотря на бедность, к среднему разряду. Граница здесь проходит не по величине дохода, а по способу его добывания: презренным ручным трудом или 'благородными ремеслами' зарабатывает на жизнь глава семейства. Это не означало, что статус дядюшки механически распространялся на племянника. Дознаватель меня изрядно удивил, допытываясь о мелочах полувековой давности: исполнял я при служителе Арсенала профессоре Витторио Читтано лишь должность секретаря, или же работал руками в его мастерской? А узнав, что и руками тоже - преисполнился важности, словно бы допрашиваемый оказался на несколько ступеней ниже чином, чем ранее предполагалось. Ну что тут сказать?! Это ведь не отдельный урод какой-то попался: всеобщий дух народа проникнут отвращением к труду. Среди знати даже на занятия торговлей, создавшей когда-то саму Венецию, начинают поглядывать с пренебрежением. Здесь оперная певица получает в сотни раз больше, нежели умелый мастеровой, и даже больше, чем боевой генерал. Сей город обречен. Ему ничем уже не поможешь.
Так вот, происхождение побуждало видеть во мне местного уроженца, простолюдина самого низшего ранга; титул же требовал отношения, подобающего знатному иностранцу. Такая двойственность, с учетом опасливо-враждебного отношения моих компатриотов к иностранцам (за исключением тех, кто приезжает на карнавал сорить деньгами) вызывала у тайных служителей республики подобие перемежающейся лихорадки, когда больного бросает то в жар, то в озноб. Допросчики часто менялись, перескакивали от грубостей и угроз к вежливым, почти куртуазным, беседам и обратно. Впрочем, не исключаю, что это была продуманная и рассчитанная линия, имевшая целью расшатать и привести в смятение чувства заключника, лишить его душевного равновесия и побудить сдаться; однако в таком случае инквизиторы сильно просчитались. Если б на меня действовали подобные дешевые трюки, я был бы к ремеслу своему непригоден. Как можно властвовать над людьми, если ты сам позволяешь любому прощелыге управлять собою?! Нет, братцы. Не на того напали.
Бывало, что грозили и пытками. Такие способы здесь в ходу. На это обыкновенно следовал ответ, что пребывание в тюрьме Пьомби - само по себе пытка, добавить же к нему еще иные мучения означает риск, что узник, отнюдь не юный и не самого крепкого здоровья, прейдет в лучший мир до времени, лишив инквизиторов удовольствия с ним беседовать и не успев ответить на интересующие их вопросы. Тут присутствовала доля лукавства. В сравнении с Трубецким бастионом, каморка под крышей Дворца Дожей могла считаться местом отдохновения. Только одно неудобство: страшная жара. В солнечные дни свинцовая кровля накалялась, будто каменка в русской бане. Казалось, плюнь - зашипит. И воздух, как в африканских пустынях. Пол-суток в такой атмосфере кого угодно приведут в исступление ума. Пасмурную погоду считаешь за счастье, дождь оборачивается райским блаженством. Вызов на допрос, в комнату этажом ниже, где намного прохладнее - несказанная радость. Ладно еще, в питье не ограничивали.
Впрочем, эта беда миновалась вместе с летом. В остальном же тюрьма довольно удобная, особенно для людей с деньгами (а других сюда и не сажают). Стражи вежливые, всегда готовые услужить в пределах дозволенного. Через них можно купить еду, одежду, даже мебель. Ежели средства позволяют - хоть гобеленами камеру драпируй. Запрещены оружие, инструменты, все вообще металлические предметы, бумага и письменные принадлежности. Нельзя бриться, даже если бритва ни на секунду не дается в руки узнику. Книги разрешены выборочно. Религиозного содержания (ну, если не еретические) - сколько угодно, а вот за античных классиков уже пришлось побороться. На современных иностранных авторов полный запрет, на вольнодумцев вроде Галилея - тоже. Забота о нравственности тюремных сидельцев, как изволите видеть, самая нежная. Венецианские инквизиторы назначаются от республики, они занимаются преимущественно мирскими делами и никак не связаны с одноименной структурой римской церкви - однако в ханжестве своим духовным собратьям нисколько не уступят.
Сношения с вольным миром крайне ограничены и проходят цензуру, но не вовсе запрещены. Сообщить родне или слугам, где находишься и в чем нуждаешься, дозволяли. Разумеется, при первой возможности я постарался известить о своей участи всех, кто мог содействовать в обретении свободы. Была основательная надежда на неаполитанский двор: во время минувшей войны мои поставки воинской амуниции весьма содействовали дону Карлосу в завоевании нынешних его владений. Решительная протестация со стороны сильного монарха не была бы оставлена властями Венеции без последствий. Но увы! Передаточный механизм от меня к нему пришел в негодность в тот самый момент, когда более всего понадобился. Герцог Лирийский - сей верный друг и добрый ангел, протежировавший мне при дворе Карла, отошел от дел. По причине более, чем уважительной: он умирал от чахотки. Без него все предприятие постигла неудача. До короля-то сведения донесли, но вот обосновать, зачем ему может пригодиться граф Читтано... Насколько мне известно, никаких действий не последовало, исключая ряд неофициальных и ни к чему не обязывающих разговоров между дипломатами.
Еще один призрак вольности поманил и обманул в связи со сменою состава децемвиров, коих переизбирают каждый год к первому октября. Нет, конечно, наивно было бы надеяться, что прямо на следующий день всех узников, унаследованных от старых инквизиторов, так сразу и отпустят. Но я вполне убедительно объяснил на допросах, что на венецианские суда, ежели кто и нападал, так только 'дикие' клефты, ничего общего не имеющие с каперами Лампедузы. Эти, с патентами, 'дикарей' сами резали при каждой возможности, видя в них ненужных соперников. Так что вины перед республикою на мне нет. А если что и есть - то доказать сие невозможно.
Тем не менее, на мою судьбу это не повлияло. Разве только в одном отношении: после единственной недолгой беседы, допросы прекратились совсем. И приговор не выносили. Что за сатана?! Похоже, опять, как и в России, власти окрысились не за то, что сделал - а за то, что мог сделать неуправляемый и непредсказуемый, по их мнению, граф. Главное, непонятный: а значит, опасный. Как их убедить, что неправы?! Ну вот ей-Богу, никакого дела мне нет до этой вашей политики. И до турок тоже нет дела. Готов поклясться век их не трогать и не обижать никаким способом. Пусть хоть всю Венецию захватят, а в Сан-Марко устроят мечеть. Здесь прекрасно будут смотреться минареты. Последнее, что еще нужно мне в сем постылом мире - две, всего лишь две вещи, не более. Крылья - и ветер.