Жизнь и деяния графа Александра Читтано. Книга 4. (СИ)
Даже без этих пасынков России, переселенцев в Уилбуртауне скопилось уже изрядное число, причем некоторые из них вписывались в сложившееся при заводе сообщество совсем плохо. Раскольники вообще отличаются пониженной уживчивостью: не поголовно все, но в значительной части. Вырвав же оных из-под власти суровых начетчиков, я еще не успел наложить на их волю достаточно крепкую узду собственного изготовления. Мои средства поддержания порядка оставались весьма ограниченными: казнить никого нельзя (по крайней мере, открыто), и даже наказания на теле могли применяться лишь в тех пределах, в которых наказуемые согласны были терпеть их добровольно. Почуяв свободу, многие из крестьян вовсе забыли долг повиновения и христианские правила. Скорее всего, "старая вера" служила для таких лишь удобным предлогом, чтобы дать деру от слишком крутых владельцев. Были среди них и расчетливые хитрецы, которые бойко и напористо преследовали свои цели. С последней партией ветковцев прибыла многочадная семья (душ пятнадцать, половина детей уже взрослые), возглавляемая мелким козлобородым старикашкой, коий лукавством пролез ко мне на прием и спросил, а нельзя ли им прямо сейчас отправиться в "егорьеву землю", если он наперед оплатит перевоз деньгами. Прикидывались нищими, и нате вам! Участившиеся стычки переселенцев и старожилов показывали, что для сохранения надлежащего спокойствия в городке не стоит чрезмерно увеличивать число "гостей", катающих тачки на плотине. А что делать с такими, как этот плюгавый патриарх со всею его фамилией? Спровадить бы за море поскорее, да ведь на голый берег с малыми детьми не высадишь!
Собственно, пионерная партия переселенцев была готова, и включить в нее всех потенциальных смутьянов возможность имелась. Предварительная договоренность об отправке корабля с Бенджамином Мартином, непременным секретарем Попечительского совета колонии Георгия, ни к чему обе стороны не обязывала, но что могло бы ее уничтожить, когда основатели колонии искали по всей Европе, кого бы еще завлечь в свое предприятие? Принимали любых еретиков, вплоть до антитринитариев, воззрения коих лишь с изрядной натяжкой могут быть признаны христианскими. Тем большим оказалось мое удивление, когда при следующей встрече секретарь, помявшись, сообщил, что Попечительский совет отказал в допущении моих людей, причем именно под религиозным претекстом!
- Вы ведь, сэр, принадлежите к римской церкви?
- Но я не собираюсь сам переселяться в Георгию! Все мои колонисты исповедуют восточное христианство различных толков!
- Тем не менее, Совет посчитал Ваш казус подходящим под запрет на поселение папистов. Вы, безусловно, знаете, что это правило порождено исключительно политическими причинами. Испания оспаривает у нас побережье к северу от Флориды, она с большой вероятностью попытается уничтожить колонию военными средствами. Недопустимо иметь среди защитников даже малую часть людей, относительно которых могут быть подозрения в симпатии к врагу.
- Разве я проявлял когда-либо особую приязнь к испанцам?
- Сэр... Простите великодушно, разве Карл Неаполитанский - не родной сын испанской королевской четы?
- Господи, неужели мои связи с этим монархом признаны настолько значимыми? Я сам никогда не придавал им большой важности. Да и к религии отношусь вполне философски: не берусь угадать, которая из христианских конфессий наиболее соответствует замыслам Великого Архитектора. Боюсь, что уважаемые попечители преувеличили мою приверженность Риму. Что же делать? Посоветуйте, дорогой друг!
- Простите, Ваше Сиятельство... Если Вы не привязаны к Риму душою - то почему бы не порвать с ним формально? Присоединяйтесь к ecclesia anglicana, и проблема исчезнет сама собою!
- Кхм! Знаете, молодой человек, как бы мало я ни был привержен вере, в которой рожден, все же менять оную из корыстных соображений не считаю благородным деянием.
Секретарь смутился; кажется, еще и покраснел. Рожденный в семье торговца мануфактурой, Мартин получил неплохое образование и даже сочинял трагедии в классическом стиле. Он почти безупречно следовал нравам, принятым в высшем обществе, и только изредка досадные просчеты выдавали в нем плебея. Впрочем, меня не слишком заботили его переживания. Понятно, что "папизм" - лишь предлог. Есть разница между своими и чужими, которую воспринимают не разумом, а скорее чутьем. Не в происхождении дело: Дезагюлье по крови француз, но это не помешало ему сделаться бОльшим англичанином, чем многие натуральные англосаксоны. Графа Читтано принимают, охотно ведут с ним выгодные дела, но... Британцы сближаются со мною лишь до определенной грани. Они всегда чувствуют, что я не их стаи.
В общем-то, шаги, которые следует предпринять, если желаешь влиться в круг "своих", понятны. Главное - правильно вести себя и подчиняться принятым нормам. Искренне подчиняться, с душою. Речь даже не о законах: во Франции, скажем, дуэли запрещены. Но всякий, кто дорожит репутацией, с легкостью нарушает королевский закон и следует другому, неписаному.
В Англии такого тоже полно. Это страна традиций, и жители ее не только бережно хранят традиции, унаследованные от предков: они на каждом шагу создают новые. Вот так прямо на моих глазах вырос обычай, когда знатные и богатые люди соединяются в тайные общества и называют себя "вольными каменщиками" (почему не землекопами или золотарями?). А я - сначала смеялся над детскими играми взрослых, потом побрезговал записаться в "подмастерья" при Дезагюлье в чине "мастера"... Ну в самом деле, с какой стати мне считаться ниже его? Равным - пожалуй, соглашусь. Но никак не ниже! А теперь... По некоторым сведениям, весь Попечительский совет Георгии состоит из "каменщиков", и заселение новой колонии обратилось во франкмасонскую затею.
Можно бы, конечно, попытаться как-то с попечителями поладить. Однако, даже в самом благоприятном случае, установление дружбы с ними обещало быть небыстрым. У меня же под задницей стремительно накалялась сковородка, на разожженном собственноручно огне. Злоба между старожилами Уилбуртауна и набежавшими из литовских дебрей простаками усиливалась день ото дня. Наверно, я переоценил способность команды вбирать в себя свежих людей. Какая-то часть в самом деле прижилась - но скорее меньшая. Прочие, не привыкши работать под чужим загадом, с отвращением катали тачки или тесали камень - отбывали постылую боярщину. завистливо поглядывали на богатство умелых мастеровых и ворчали, что те их, дескать, объедают. Заводские, в ответ, зло смеялись над лодырями и неумехами, кои пришли на готовенькое и хотят жалованье вровень, изо всех ремесел освоивши только два: жрать и с...ть. Недостаток женщин еще добавлял жару. Эта беда не составляла новости: миль на двадцать вдоль побережья все рыбацкие вдовы подходящего возраста либо повыходили замуж за моих работников, либо выстроили каменные дома на заработанные известным промыслом деньги. За каждую годную девку и раньше разыгрывались баталии с членовредительством, но теперь молодые драчуны разделились на две шайки, - надо ли объяснять, по какому признаку?!
Спасала пока лишь общая вера в недолговременность сего положения. Только скажи, что новопоселенцы тут застрянут надолго (Боже упаси - навсегда), и обе половины взбунтуются. Сор будет вынесен из хаты, усмирять толпу придется британским властям и моим здешним партнерам. Осложнения воспоследуют тяжкие. Для успеха задуманных дел - вероятно, смертельные. Требовалось немедля найти место, куда сплавить людей неподходящей породы: тех, кои с охотой готовы крестьянствовать, а к заводской и вообще артельной работе годятся плохо. В Америке более ни одна колония не могла обеспечить подходящих для них и для меня кондиций, свободными же оставались только Патагония, да еще неведомое северо-западное побережье, до коего добираться - как до Луны. О Патагонии даже навел справки. Плохое место. Мало, что климат слишком холодный и сухой; впридачу соседствующие дикари, именем арауканы, настолько свирепы, что губернатор чилийского генерал-капитанства Габриэль Кано-и-Апонте принужден держать против них до четырех тысяч войска. Ну их к бесу - тогда уж лучше Африка. Яшка-вождь просил помощи? Просил. Вот он ее и получит, людно и оружно!