Жизнь и деяния графа Александра Читтано. Книга 4. (СИ)
Мои расчеты полностью оправдались. Просто удивительный дар у этого человека! Блистательная сатира (сочиненная едва ли не за один вечер) весьма скоро была напечатана в Амстердаме и впорхнула в парижские салоны осиным роем летучих острот - а насмешек, как говорили древние, боятся даже бесстрашные. Прозвище "великого муллы" так и приклеилось к первому министру; что замечательно, вся эта инсинуация не стоила мне ни единого су. Беда только в том, что повлиять на политику она уже не могла: к этому времени враждебные сантименты в отношении русских прямо-таки затопили столицу. Их вызвали новости с востока. Миних после затяжной осады овладел Данцигом и вынудил к капитуляции, среди прочих неприятелей, трехтысячный французский корпус. Сдаться англичанам или цесарцам было бы не так обидно; но "этим грязным варварам"?! Газетные страницы дышали ненавистью. Вообще, французам присуще высокое мнение о себе самих, иногда заслуженное, иногда - нет, и часто оборачивающееся презрением к прочим народам.
Какая бы вражда ни стояла между мною и окружением императрицы, а за Россию стало обидно. Однако попытку собственными силами, взявшись за перо, отразить гнусные клеветы, не смею назвать удачной. Это в Лондоне анонимные политические памфлеты имеют за собой вековую традицию и могут влиять на мнения; легкомысленные парижане ищут в первую очередь развлечений. Автор, пишущий старомодным языком, в стиле научных трактатов, обстоятельно, тяжеловесно, не знающий новейших bon mots, не вправе рассчитывать на внимание. Ну не Вольтер я, что поделаешь! Зато усилия эти привлекли недоброжелательное внимание, и однажды Франсуа Тенар, сын моего университетского приятеля (уже, к сожалению, покойного) и секретарь судебной палаты, тайно сообщил, что меня готовятся арестовать по обвинению в убийстве.
- Votre Excellence, они нашли какого-то марсельца, бывшего торгового капитана...
- Его имя Этьен Пажес?
- Совершенно верно.
- Что ж, семнадцать лет назад я действительно застрелил двух матросов на его судне. Но это было в бою с берберийцами, а мерзавцы задумали измену и первыми на меня напали. Что же он молчал столько времени?
- Полагаю, капитана никто не поощрял доселе, теперь же им понадобился повод...
- Им - это кому?
- Простите, Ваше Сиятельство, не всех людей можно называть вслух. Вы, конечно, понимаете, что дело в политике: что-то стало известно об авторстве неких сюбверсивных сочинений, что-то - о причинах недавнего отъезда знаменитого капитана Кассара в Италию... Во всяком случае, на Вашем месте я бы не слишком рассчитывал на правосудие. Еще неизвестно, пойдет ли дело обыкновенным судебным порядком или...
- Lettre de cachet?
- Весьма вероятно. Бастилия - ненасытный монстр, пожирающий даже заведомо невинных. В просвещенном государстве не должно быть такого.
- Наверно. Но пока, увы, есть. И от степени просвещенности, мне кажется, никак не зависит.
Не рискнув испытывать судьбу, я в тот же день тайно покинул Париж под видом английского негоцианта. Злобы к властям не было: скорей огорчение. Две страны есть во вселенной, кои любимы мною более прочих, обе мне в различной мере родные: Россия и Франция. Они состоят ныне в непримиримой вражде, но сходятся в одном: их правительства жаждут упрятать меня в застенок. И вот, извольте: приходится, чтобы спастись, бежать в Англию, которую уважаю за порядок, закон и удобство, но в глубине души терпеть не могу. Если наш мир сотворен Богом, откуда в нем эта сатанинская издевка?
По прибытии в Уилбуртаун грустные сантименты отступили перед обрушившейся на меня массою дел и новостей. Известия о ходе войны обнадеживали: вступление Порты в польскую войну не дало перевеса бурбонскому альянсу. Причина в том, что лучшие турецкие войска были заняты отражением атак Надира на Тифлис и Гянджу; в Европе султан мог использовать наступательно лишь крымских татар и не слишком многочисленный хотинский корпус под командой молдавского ренегата Колчак-паши. Хан послал в Польшу калгу Фатих-гирея с большою ордой, дабы отвлечь русских и помочь французскому претенденту, но сии гости явились на пир к шапочному разбору. Данциг уже открыл ворота Миниху, а Станислав Лещинский бежал в Германию. Крымцы, вместе с запорожцами Орлика, дошли до окрестностей Лемберга и там рассеялись, грабя и вырезая окрестные села безо всякого разбора, стоят их владельцы за Августа или за Станислава. В Париже мне довелось слышать немало рассуждений о том, как сотни тысяч неустрашимых турецких всадников явятся на помощь королевскому тестю, и всё дворянство польское, дотоле устрашенное русской силой, дружно встанет под его знамена... Кретины! Что понимают эти салонные вояки в восточных делах?! Они хоть видели живого казака или живого татарина? Да, впрочем, и французская армия, окажись она вдруг в отрыве от своих провиантских магазинов, будет щадить жизнь и собственность аборигенов отнюдь не больше татар. Разумеется, польское дворянство встало - и очень дружно - на защиту своих имений, отчаянно при этом бомбардируя киевского генерал-губернатора Вейсбаха слезными мольбами о помощи. Престарелый воин, в душе которого исконная немецкая любовь к порядку укреплена была полувековым опытом воинской службы, утешал просителей словесно, но с места без приказа из Петербурга не двигался. Речь Посполитая все глубже погружалась в хаос.
В Стокгольме королевская дипломатия тоже не преуспела - из-за Индии. Осенью прошлого года новорожденная шведская Ост-Индская компания заложила факторию на Коромандельском берегу, как раз посередке между британским Мадрасом и французским Пондишери. Бог знает, как они там рассчитывали уцелеть и на что надеялись. На разлад в стане врагов? Индийские купцы обеих наций всегда жили как кошка с собакой, невзирая на любые изгибы политики метрополий. Но с появлением третьей силы непримиримые соперники вдруг воспылали друг к другу братской любовью и послали против шведов соединенный отряд: все постройки спалили, товары конфисковали, а схваченных на месте преступления подданных английского короля выслали на родину в кандалах. Поскольку сии беглецы и контрабандьеры составляли, можно сказать, душу шведской компании, ее коммерция понесла страшный ущерб. Оскорбленные шведы требовали сатисфакции, французское министерство не могло ее дать без согласования с лондонскими партнерами, а старина Уолпол хладнокровно отклонял все претензии, почитая интересы заморской торговли более важными, чем дружба с любой из европейских держав. С Россией он тоже предпочитал договариваться о таможенных льготах, нежели устраивать нашествие на нее всех соседей сразу, как о том мечтали в Париже. Теперь уже было ясно всякому, что затея сия, казавшаяся поначалу крайне опасной, полностью провалилась.
Почти в то самое время, когда я прибыл на берега Альбиона, корабль с Востока принес еще одну приятную весть - и нежданного гостя. Матрос Федор Кукушкин года полтора, как считался утопшим (или, возможно, съеденным морскими чудищами) в гавани Капштадта, при минировании "Платтенбурга". И вдруг он явился собственной персоной! Парень просто-напросто заблудился в ночном море и выплыл вместо "Савватия" на похожий по очертаниям голландский "Меерлуст". Ему хватило ума не болтать лишнего и представить себя дезертиром с русского судна (обыкновенное дело что в торговом, что в военном флоте). Понеже капитан не испытывал недостатка в матросах, то и застрял наш Кукушонок в Африке. Перебивался поденной работой, пас скотину у колонистов, а когда губернатор Фонтен устроил экспедицию для расширения компанейских владений, нанялся в обозные служители. Там немец-начальник настолько допек мелочными придирками, что Федор взял да и удрал к диким, вместе с вверенной воловьей упряжкой и всем добром, что на ней навалено. Ну, "дикие" на деле оказались не столь уж дики, ибо это было племя того самого Яшки-вождя, у коего мы гостили в заливе Мосселбай. Ост-индцы туда и полезли-то, желая пресечь подобные визиты и взять под свою власть удобную бухту, не слишком далеко от Капштадта отстоящую. Не столько самим нужна, лишь бы другим не досталась. Там они построили форт; упрямые же туземцы не согласились покориться и откочевали верст на триста к востоку вдоль морского берега - и с ними наш скиталец.