Тамралипта и Тиллоттама
Тамралипта облегченно вздохнул и повернулся к Тиллоттаме. Та замерла, ухватившись за пояс художника, и, как зачарованная, переводила взгляд с корчащегося Крамриша на извивающуюся кобру и обратно…
— Идем, Тиллоттама! — сказал художник, и девушка вздрогнула. Не оглядываясь, они вышли, светя фонарями и настороженно глядя по сторонам, опасаясь засады. Но все было тихо. Инженер с грохотом захлопнул железную дверь и хотел задвинуть засов, но Тамралипта остановил его.
— Чем меньше в городе будет шума, тем лучше. Крамриш не захочет раздувать дело — он сам виноват во многом… А мы через пять минут будем за пределами его досягаемости.
— От души желаю, чтобы кобра расправилась с обоими мерзавцами, — сказал инженер, — со страху я не сообразил и слишком сильно опрыскал ее, — добавил он, сокрушенно покачивая головой.
Они медленно, настороженные и готовые к любой неожиданности, прошли сад — Тамралипта впереди, потом девушка, позади инженер. Тучи разошлись, и луна ярко светила. За калиткой Мугаль приветствовал их свистом.
— Что вы сделали с ними? — спросил шофер, открывая дверцы. — Я сначала подумал, что вам несдобровать! Целая толпа с криками промчалась в сад следом за вами. Но еще быстрее они неслись назад — только молча!..
Тамралипта подхватил Тиллоттаму на руки, усадил на заднее сиденье и сел рядом. Взвыл стартер, загорелись огоньки на приборах вокруг руля, ярко вспыхнули фары. Покачиваясь, машина с ревом медленно выползла на улицу, ускорила ход, понеслась по безлюдному спящему городку. Вот шоссе, старая башня на въезде — какие-то фигуры в белом, размахивая широкими рукавами, возникли у дороги — мимо!
Бхутесвар остался позади. Стрелка спидометра в фосфорической зеленой чашке ползла направо — 40, 50, 60…
Инженер глянул на спидометр и внезапно расхохотался. Тамралипта и Тиллоттама вздрогнули.
— Джай! Джай! [18] Не могу, какая рожа была у этого… главного жреца, когда ты прыснул ему прямо в глаза… ой, не могу!
Девадази и художник тоже захохотали. Они никак не могли остановиться — смех становился истерическим. Шофер остановил машину и заорал на них во весь голос. Все трое успокоились, выпили воды, и путешествие возобновилось. Тамралипта сидел, не сводя глаз с Тиллоттамы, держа в руках маленькие доверчивые ладони, чувствуя, что Тиллоттама с каждой минутой становится ему ближе. Отвечая на его немой призыв, девушка прислонилась к его плечу. Бросая взгляды на художника, она встречала его безотрывные, полные любви глаза, смущенно опускала ресницы и смотрела вперед на дорогу. В первый раз в жизни девадази ехала в машине. Сказочной птицей, волшебным слоном казался ей могучий автомобиль, летевший вперед в свете луны в неведомое, неизвестное, но, безусловно, чудесное завтра. Залогом этому — сидевший рядом художник, его сильное плечо, его добрые глаза, в которых — любовь! И измучившаяся душа девушки понемногу, осторожно и недоверчиво, как будто боясь, что все окажется сном, развертывала крылья своих грез о счастье, дружбе, любви и свободной жизни. А Тамралипта, отдаваясь стремительному полету машины и любуясь девушкой, исполнился горячей благодарности к великому могуществу человеческого ума. Так легко и быстро освободить Тиллоттаму из подземелья, справиться с бандой врагов и увезти ее далеко-далеко от всего страшного, пережитого ею, от плена и унижения… Автомобиль, какие-то химические пистолеты — и верный друг… Он не удержался и поделился мыслями с инженером.
— Так-так! — задумчиво ответил инженер, закуривая сигарету. — Но могло быть и наоборот — пистолет мог подстрелить тебя, автомобиль увезти Тиллоттаму… Нет, достижения техники ничего не значат без человека.
Без доброты и любви, без умной направленности техника нисколько не лучше, а много хуже каменного топора первобытности. Сейчас, когда мы ворвались в старинную храмовую жизнь со своими новейшими орудиями, эффект действительно был волшебный… но ты не слушаешь меня!
Тамралипта встретился глазами с любимой. На этот раз она не отвернулась, и в ее глазах художник прочитал такую горячую благодарность, какую и не мог вообразить в своих прежних мечтах! Тамралипта забыл обо всем окружающем. Кришнамурти долго смотрел на обоих, затем с тихой улыбкой, подавив вздох легкой, чуть завистливой печали, отвернулся к переднему стеклу.
— Вот что значит художник! — сказал он не то себе, не то шоферу.
— А что такое? — откликнулся Мугаль.
— Как хороша его девадази, я говорю!
Шофер долго смотрел в зеркало на застывшую во взаимном созерцании молодую пару.
— Девадази прекрасна, даже очень, — важно согласился шофер, и Кришнамурти с некоторым злорадством уловил подавленный вздох. Машина резко повернула налево.
— Стой, стой, куда?! — закричал инженер. — Нам ведь не в Дели! Нечего пялиться на чужих невест, разворачивайся на Калькутту.
— На красоту только и смотреть — она дает и радость, и хорошую грусть. Жалеешь, что у тебя нет такой, а могла бы быть, — спокойно отпарировал шофер, разворачивая машину, — только смотреть надо по-хорошему и показывать тоже без расчета!
— Верно, Мугаль, я и не знал, что ты философ, — весело произнес инженер, следя за приближающимися огоньками переезда. Широкая лента асфальта тянулась на юг — они снова выезжали на Великий торговый путь.
— Может, остановимся в дак-бенгало? — предложил инженер. — Мугаль устал, да и мы тоже.
— Нет уж, ни в коем случае! — решительно отказался шофер. — Мало ли что — надо отъехать подальше. Если начну засыпать, смените меня, так что устраивайтесь поудобнее. Да, надо открыть номер, а то остановят…
И машина с чудовищной скоростью понеслась в свете высокой луны по гладкой дороге. Воздух, рассекаемый машиной, гудел и ревел, корпус резонировал, точно ситар. Все дальше в небытие уходил пыльный Бхутесвар, все ярче и радостнее светились глаза Тиллоттамы.
* * *Тамралипта проснулся позднее обычного — вчера вечером пришло вдохновение, и работа спорилась — он пробыл в студии до полуночи. Он вскочил, откинул москитную сетку, подбежал к окну. Низкое и очень широкое — во всю комнату, — оно выходило прямо на океан: дом стоял на берегу. Художник широко раздвинул створки окна, и в комнату ворвался морской влажный ветер, шум прибрежных пальм, звонкие голоса птиц.
Огромная комната служила Тамралипте спальней и студией — мольберты, скульптурные подставки стояли у окна с набросками в красках и глине. Ни низких столиках лежали папки с листами эскизов углем и мелом. На полках и на полу у стен теснились гипсовые слепки древних скульптур Индии, полученные Тамралиптой из разных музеев.
Большинство эскизов и набросков были сделаны с Тиллоттамы, в углу высился широкий постамент с тщательно укутанной в толстую ткань неоконченной статуей бывшей девадази в образе Анупамсундарты. Тамралипта поспешно отвернулся от этого угла — не хотелось портить радостное утро напоминанием об обидной неудаче… Зато картина, уже не эскиз — Тиллоттама-девадази — была почти окончена. Вчера вечером были найдены недостающие мазки, исправлены блики света на простертых руках — они ожили, приобретя поразительность движения, столь важную для древних танцев Индии.
Несколько раз Тиллоттама танцевала перед ним под звуки магнитофона — друзья художника прислали несколько катушек с записью музыки любимых танцев Тиллоттамы…
Долгие часы девушка позировала, до слез огорчаясь его неудачам, по-детски мило радуясь успехам.
Удач было много — целый ряд рисунков и несколько хороших картин, но все это не было тем, о чем мечтал художник. Ему не удавалось решить главную задачу — создать образ Парамрати, красу индийской женщины. Именно не удавалось — не то, чтобы не хватало умения, знания модели и количества вариантов, — нет. Не будь подготовка не завершена, то с каждыми днем, неделей, месяцем, с каждой новой попыткой проявлялась бы медленное, по крупицам, движение вперед, совершенствование, знакомая нервная дрожь верного пути, удачного решения. Но тут — какая-то глухая, скользкая и неподатливая стена — все попытки ни к чему не ведут, нет восхождения, нет творчества. Он не в силах подняться на какую-то высшую ступень, не может наполнить душу огнем такого вдохновения, чтобы все изменчивые, мгновенные, даже для него трудно уловимые, дробящиеся на тысячи примет черты красоты Тиллоттамы слились воедино, сделались вечными, близкими и столь же живыми в неподвижном камне… Может быть, он плохой скульптор? Когда-то его учителя и знатоки искусства находили, что он сильнее в скульптуре, чем в живописи… А вдруг задача ему не по силам!? Тама [19]! — так теперь называл художник девушку. Тама! Тамралипта постучал в стенку комнаты Тиллоттамы, но никто не откликнулся — она убежала к морю. Художник выпрыгнул в окно и спустился по травянистому откосу. Солнце еще пряталось за горами на востоке, и море не приобрело дневной сияющей голубизны. Синева дня и темный пепел ночи смешались в серо-голубой цвет, на котором багрянец зари отражался чистыми розовыми бликами. Влажное дыхание моря, пронизанное светом утреннего неба, проливало на остывшую за ночь землю струи опалового тумана.