Тамралипта и Тиллоттама

— Три дня? — вскричал Тамралипта, снова поднимаясь. — Невозможно, учитель! Тиллоттама!
— Что с тобой? Ляг. Успокойся, — пытался урезонить его Дхритараштра. Художник послушно лег. Спеша и захлебываясь словами в боязни, что йог остановит его, он рассказал свое видение с Тиллоттамой.
Он не видел нахмурившегося лица гуру, но по долгому молчанию понял, что тот размышляет.
— Это так, сын мой, — серьезным голосом подтвердил йог, — ты достиг, видишь сам, большой силы. Правда, достиг этого великим порывом любви, а не сосредоточием освобождения духа, и твое достижение было мгновенным, а затем ушло безвозвратно… Саг! Оно верно, твоя любимая в опасности!
— Учитель… — с мольбой начал художник, но гуру, молча, нажатием на грудь приказал лежать. По размеренному дыханию йога Тамралипта чувствовал, что тот сидит рядом в молчаливом раздумье. Внезапно гуру поднялся и вышел. Бесконечно долго художник лежал в тревоге и надежде. Гуру снова появился в комнате.
— Выпей это. — Йог вложил в руку Тамралипты небольшую чашку лекарства, сладковатого, вяжущего и густого. — Лежи спокойно, не двигаясь.
Мучительное чувство жара, покалывания, необъяснимого стеснения распространилось из-под ребер по всему телу и становилось все сильнее. Сквозь стиснутые челюсти Тамралипты вырвался невольный стон.
— Теперь это…
Одна за другой ко рту художника поднесли две пилюли, и он запил их молоком. Прошло немного времени, и тело налилось небывалой энергией и силой, голова стала ясной и холодной. Йог положил руку на сердце Тамралипты, приказал плотно зажмурить глаза и сорвал повязку.
Свет проник сквозь веки, и голова художника закружилась.
— Встань, открой глаза, — велел гуру. По глазам, нет, по мозгу художника ударил невыносимый свет, на долю секунды он успел увидеть лицо йога, стену комнаты и в беспамятстве рухнул ничком.
Гуру спокойно сидел около его ложа. Через несколько минут Тамралипта очнулся, сел и широко раскрытыми глазами стал впитывать в себя свет, чудесный яркий свет полутемной комнаты. Художник снова видел, вернулся в великолепный мир вещей, красок, света и тени!
Гуру наблюдал за ним, доброжелательный и спокойный.
— Видишь сам, сын мой, как крепко, всеми корнями чувств — а они у тебя сильны — связана твоя душа с Майей мира. Вынуть все чувства из тебя — значит, опустошить твою душу, поэтому ты не мог бы пробыть во мраке несколько лет. Исчезновение образов и красок мира убило бы тебя, твое Я. Слишком мала была бы ступень восхождения, и слишком дорогой ценой она была бы достигнута! Иди в темный, несчастный, страдающий мир, служи ему силой своего таланта, служи беззаветно, бескорыстно, не давай властвовать над собой злобе, зависти и жадности и поднимешься не на одну ступень совершенства… Люби ту, которую любишь, только без злобы и ревности…
Тамралипта слушал учителя, склонив голову, как древний рыцарь, готовящийся к подвигам и принимая посвящение. Гуру умолк.
— Учитель, — тихо начал художник, — я буду любить ее, только…
И Тамралипта рассказал йогу все, что перечувствовал и понял во тьме заключения прежде, чем потянулся всей душой к Тиллоттаме.
К его удивлению, гуру покачал головой.
— Ты снова думаешь только о себе, сын мой. А у нее тоже живая душа, стремящаяся к чему-то, путающаяся, страдающая, но с чувством верного пути. Никогда не забывай закона двойственности, всесильного в мире Майи, в мире животного и человеческого бытия. Последнее еще очень мало отошло от животной жизни — в этом вся его беда, вся великая запутанность чувств, плутающих между животным телом и человеческой душой. Ты и Тиллоттама — ибо все по-настоящему любящие стремятся слиться воедино — неизбежно будете в мире двумя сторонами этого единства. Помни, что чем теснее вы будете сливаться, тем резче будет противоположность, проявляющаяся в вас. За сильную любовь расплатой будет мучительная ранимость, за красоту — ревность, и так без конца. Помни об этом, не удивляйся этому, не пугайся этого, не давай овладевать собою этим разделяющим порывам, и легка будет твоя и ее жизнь…
 
— Встань! — спохватился гуру, заметив, что художник опустился с ложа к его ногам. Тамралипта неохотно повиновался. — Девушка полюбит тебя, а если полюбит, неизбежно и естественно захочет быть твоей всей силой своей горячей, открытой души. Как ты поступишь? Убежишь от нее? Нанесешь ей, любящей и милой, еще одну рану, страшнее всех тех, что она перенесла? Нет, ты — хороший человек, сын мой, и она неизбежно станет твоей. Тогда с новой яростью оживут демоны низкой души и погубят вас обоих — она ничем не сможет помочь тебе. Чем сильнее она будет любить, чем с большей страстью отдаваться тебе, тем сильнее тебе будет казаться, что она лишь вспоминает прошлое…
— О, не говори больше, учитель! — с отчаянием взмолился художник. — Что же делать? Помоги!
Глубокие глаза гуру загорелись.
— Черная магия — не сказка, она действительно существует в нижнем мире. Это — не что иное, как сила злобной и нечистой души, но души могучей, покоряющей более слабых. Ей противостоит белая магия добрых мыслей, чистых желаний. Если в этом душа сильна, ей покорятся другие и вокруг будет атмосфера доброты, отражающая и уничтожающая злые силы черных душ. Когда-нибудь все люди поймут это и без суеверия начнут борьбу с черной магией — проявлением темных душевных сил!
Йог поднялся и знаком велел художнику следовать за собой. И опять зашатался Тамралипта перед лицом простора, высоты, света и свежего воздуха. Гуру повел его на верхушку крайней башни, где усадил, оперев спиной о каменную ограду, сел напротив и, словно окаменев, ушел в себя.
Прошел час или больше, синий плащ вечера уже полз по склонам, а йог все не шевелился. Тамралипта не решался заговорить или переменить положение…
В далеком крутом ущелье на юго-запад от монастыря на высоком уступе, поджав ноги, в такой же каменной неподвижности сидел молодой человек с длинными волосами, узлом завязанными на затылке.
Закатные тени превратили склоны ущелья в синие стены с красно-золотыми гранями в местах, где скользившие вдоль ущелья лучи солнца падали на выступы и ребра скал. Грозные синие пики и острые пирамиды виднелись вверху, в просветах ущелья. Внизу, в полутьме, белели пенные воды бурной реки. Большая хищная птица упала с неба, едва не коснувшись головы сидящего, широко раскинула крылья и секунду реяла в воздухе перед его лицом, затем исчезла в глубине ущелья.
Сидящий только повернул голову в направлении монастыря Ньялам-Дзонг, не двинув ни рукой, ни ногой.
Прошло полчаса. Внезапно он бодро встал, оглянулся, приложил руку ко лбу и несколько минут расправлял плечи, очень медленно вдыхая и выдыхая воздух, затем ловко и быстро стал спускаться в долину.
Гуру на башне монастыря поднялся, помолчал и позвал Тамралипту.
— Пойдем, сын мой, тебе надо отдохнуть перед долгим путем. Он доведет тебя до рощ деодоров за перевалом. Там англичане меряют леса и считают деревья. У них есть этот — не знаю, как называется, — аппарат, который летает, он похож не на птицу, а на насекомое… Ты дашь начальнику крупную сумму рупий, и летающее насекомое доставит тебя в Катманду, столицу Непала. Оттуда ты сам найдешь свой путь!..
— Учитель, у меня осталось лишь тридцать рупий… — смущенно заговорил художник. Йог жестом велел ему замолчать и повел в свою келью в верхнем этаже средней башни.
— Снова я думал о твоей любви, Тамралипта, о твоей любви. Если ты весь во власти Майи и твоя душа — айна — зеркало Майи, а не зеркало бездонных глубин сущности мира, то, кроме Тантры, у тебя нет пути. Тантра — ты ведь знаешь санскрит — ткань. Ткань покрывала Майи, которую ткут от рождения до смерти все наши чувства в нашем уме, в памяти, в словах. Путь Тантры — расплести, пережить и прочувствовать все нити ощущений во всех оттенках и всех извилинах по сложным узорам покрывала Майи. Этот путь вовсе не легкий, он тяжел и опасен.
— Опасен? Почему же, учитель? — тихо прошептал Тамралипта.