Опознание невозможно
Необычная находка заинтересовала Болдта и он взялся за это дело, сразу же сказав лейтенанту Шосвицу, что расследование будет происходить только во внерабочее время. Шосвиц возражал, потому что считал, что Болдт тем самым создает нежелательный прецедент. Полицейское управление может только давать советы при расследовании преступлений, произошедших вне его юрисдикции. То, что Болдт взялся за это дело в качестве ведущего детектива, нарушало это правило.
Для лейтенанта было неважно, что Болдту понадобилось всего 5 телефонных звонков и меньше одного дня, чтобы раскрыть это дело – закон есть закон.
Решение было простым. Несколько месяцев назад в заповеднике начался пожар. Пожарники боролись с огнем на земле, самолеты распыляли химикаты в воздухе, а вертолеты ликвидировали отдельные очаги пожаров. Потерпевший же в это время занимался подводным плаванием в одном из горных озер. Пожарный вертолет случайно зачерпнул его ковшом, набирая воду и выплеснул вместе с водой в центр пожара. Все, дело раскрыто. И тем не менее, Шосвиц остался недоволен нарушением.
– Если я не ошибаюсь, первые строения были пустыми, – сказал Гарман. Он не был похож на человека, который может ошибаться. Начав говорить, он стал излучать спокойную уверенность. – Слушай, в этом городе любой клочок земли размером с почтовую марку стоит 10 штук, даже если на нем ничего не построено. А если стоимость недвижимости 10 тысяч и больше, то нас, маршалов-пять, всегда зовут на расследование. Ну и еще если подозрительный пожар, или явный поджог. На деле расследование происходит так: начальник пожарной группы сам решает, нужны ли маршалы-пять или нет. Если нужны, то он звонит нам и мы оцениваем ситуацию. Пожарники делают несколько фотографий, рисуют пару схем и отсылают мне. В десяти случаях из десяти я согласен с их выводами и мне не надо ездить на каждый пожар.
Похоже, что Гарман медленно подводил Болдта к чему-то, не считаясь со временем. Не только своим, но и Болдта. Он был похож на пса с прижатым к земле носом и осторожно обнюхивающим след.
Болдт решил спросить Гармана, чего он ждал. Почему он не заговорил о том, что он хочет сказать, еще на совещании? К чему вся эта секретность, желание пойти туда, где поменьше народу? Теряя терпение, Болдт спросил:
– Может ты мне все-таки скажешь, что ты хочешь?
– Смотри, все сходится, – ответил Гарман. – Пустые строения, все, кроме последнего случая. Развалюхи, в основном на территории пятого батальона. Земля сто́ит прилично, здания – ничего. Мы, маршалы-пять, рассматриваем эти случаи: хотя они не проходят по стоимости – ниже 10 тысяч, но ясно, что не от молнии они загорелись. Большинство – работа малолеток, деткам нужно удовольствие. Они знают, что мы их все равно не поймаем. Мы пытаемся найти свидетелей, но в основном дела отправляются на полку в компанию таких же. То же самое будет и у тебя. Я не говорю о трупах, я говорю о никчемных сараях, гаражах, копеечных постройках. Все просто для прикола, детки-бездельники со спичками.
– Мне даже как-то неловко, мистер Гарман, я смотрел на это по-другому.
– Шесть случаев. Может быть четырнадцать. Может быть и больше, если еще покопаться. Батальон-Пять не моя земля, но мы иногда меняемся, и я работал с некоторыми из них. Я помню два случая с высокой температурой: множественные трещины в камне, сколы, прямо так как и сейчас.
– Где именно сколы?
– Бетон разогревается так быстро, что влага внутри трещин закипает и взрывается, вырывая куски с поверхности. Выглядит почти так же, как на дорожках после зимы – как лицо после прыщей. Жидкие ускорители горения – десять из десяти. Обычно дети используют бензин или что-нибудь подобное – смесь бензина с дизелем или дизель с ацетоном. То, что есть под рукой. Но те два случая особенные – там было жарче, чем в домне. Никогда не видел, чтобы это случалось от бензина. Да я и не задумывался особо – кому нужен этот сарай. Но после сегодняшних разговоров я понял кому – кто-то проверял, как это будет работать. Вот что я тебе скажу, сержант – у каждого пожара есть свой характер. Я не знаю все о пожарах, хоть это и моя работа. Никто не может знать о них все. Но как ни банально это звучит, я знаю что каждый пожар может рассказать свою историю. Изучи его хорошенько, и он откроет тебе свои секреты. Обычный наблюдатель увидит после пожара только разруху и хаос, но те из нас, кто с этим зверем живет и умирает, видят много. Он расскажет, где, когда и как родился этот дракон и как он вырос и превратился в этот огнедышащий ад. Огонь не уважает никого и ничего. Но всегда остаются свидетельства того, что он пожирает, и кто или что породило его. Огонь перенимает характер того, кто его создал, как отпрыск от родителей: кто-то скучный и осторожный, кто-то гениальный и восторженный.
– Я был на пожаре у Энрайт, – продолжил он. – И я уже встречал его младшего брата, или сестру – эту сгоревшую спичку, о которой я говорю. Они из одной семьи. Говорить об этом на совещании – это только ставить своего друга в неудобное положение. Это выглядело бы, будто я считаю, что ему нужно было уделить больше внимания тем мелким пожарам. Так сказать, «задним умом». Но меня до смерти пугает, насколько эти пожары похожи. И если это правда, то все, что было до этого – это просто разминка. Для того, чтобы у Энрайт все прошло нормально. Чтобы убедиться, что он точно знает, что можно ожидать: количество топлива, скорость горения, степень разрушения.
– У меня мурашки по коже от ваших разговоров, мистер Гарман, – сказал Болдт.
– Пугает меня до смерти, – повторил Гарман. – И знаешь почему? Скажи-ка мне: будет ли кто-нибудь тренироваться на пяти-шести поджогах только для того, чтобы идеально поджечь Дороти Энрайт?
– Ну и?..
– Нет, не будет. Слишком рискованно. Ну один раз, может два… Но четыре? Или шесть?
– Короче, что именно вы хотите сказать?
Гарман залез в карман рубашки и вытащил незапечатанный конверт. Он положил его на стол перед Болдтом, но тот решил пока не прикасаться к письму. Адрес на конверте был написан синей шариковой ручкой корявыми печатными буквами.
– Вы его в руках держали? – спросил Болдт.
– Да.
– Кто-нибудь еще?
– Нет, я больше никому не показывал.
Болдт взял карандаш и развернул им конверт к себе. Борясь с любопытством, он спросил:
– Почему я? И почему сейчас?
Похоже вопрос заставил Гармана нервничать, но он был готов к ответу:
– Сколько таких писем мы получаем? Ты, я… Шарлатаны, уроды, наркоманы… Бывшие стукачи, которые нам больше не нужны… После моего интервью на ТВ я получил целую серию писем от одной женщины. Первым было очень сексуальное письмо. Затем еще одно письмо с фотографией. Потом еще одно, с фотографией, где она была обнаженной по пояс. Пятым было письмо с ее фотографией голой на кровати. Шестым было видео. К счастью это было последнее. Поэтому, когда что-то подобное приходит, ты откладываешь это в сторону и думаешь – уроды… Но это пришло мне как раз в день пожара у Энрайт, на мой домашний адрес, не на работу.
– И вы принесли это сегодня на совещание, но решили там не показывать, – напомнил Болдт. – Почему?
– Ну я же показываю его сейчас тебе, – сказал Гарман, широко улыбнувшись.
– Почему мне, а не своим коллегам?
– Этим парням? Я же один из них. Мы все расследуем пожары и я знаю как они думают. Они бы просто высмеяли меня там. Это, – сказал он, указывая на конверт, – может помочь, а может и нет. Но в любом случае, это – тебе. Не мне, не этим ребятам. Если там и есть что-то, то только ты в этом разберешься.
– Да ладно…
Болдт не хотел брать письмо. Он больше вообще не хотел заниматься этим делом. Слишком много людей стояло между ним и уликами, слишком мало он знал и слишком много пришлось бы изучать. Он знал, что если бы не труп, то это вообще не было бы его делом. На какой-то момент он даже возмутился Дороти Энрайт.
Словно почувствовав его настроение, Гарман сказал:
– Послушай, скорее всего, это просто ерунда. Там не угрозы или что-нибудь в этом роде. Там кусок пластика со стены и стих. Ну и что? А потом я подумал – может быть, в этом что-то есть? Ты видишь эти пятна на конверте? Я выкинул его в мусор. Он провалялся там три дня. Я вытащил его сегодня перед совещанием, потому что понял, что там то же число…