Опознание невозможно

– Я понимаю, куда вы клоните, – предостерегла Болдта сестра жертвы, игнорируя его предложение.
– А я – нет, – вклинилась в разговор мать.
– Он думает, что Дороти могла замыслить что-нибудь незаконное. Он – полицейский, мама. Они все подозрительны по природе.
– Не по природе, а по работе, – поправил ее Болдт, глядя дочери прямо в глаза. – Я думаю, мы плохо начали, – сказал он. Следующий вопрос он адресовал матери, надеясь, что сестра оставит его в покое. Мать бросила неодобрительный взгляд на Клаудию. – Вы не знаете, проводились ли в доме какие-нибудь работы? Может быть, владельцем? – поинтересовался Болдт.
  
– Нет. Опять же, насколько мне известно. Она была там вполне счастлива, – ответила Гарриет.
Чтобы покончить с этим, Болдт спросил у Клаудии:
– В ее прошлом были приятели, ухажеры? Не вспомните ли кого-нибудь, с кем мне стоит поговорить?
– Я знаю, что вы всего лишь делаете свою работу, сержант. Я уважаю это. И приношу свои извинения. Просто не думаю, что смогу рассказать вам что-то еще. Дора была замечательным, любящим человеком. Она не заслужила такого.
– Но мы ведь еще не знаем, что это была моя дочь Дороти? Не правда ли? Погибшая в пожаре, я имею в виду. Ваши люди еще не подтвердили этого, не так ли?
Это был неприятный вопрос, которого Болдт надеялся избежать. Принесли чай и лепешки, избавив его от необходимости отвечать. Жжение в желудке усилилось, причиняя ему нешуточную боль. Помещение утратило свое очарование: официантка двигалась слишком медленно, пианино оказалось расстроенным в нижнем регистре. Скрепляющий клей, который не давал его миру развалиться, размягчился. Он вдруг ощутил себя дешевым детективом, которому не хватает сочувствия и сострадания. Женщина погибла. Никто не хотел говорить об этом – или хотя бы признать факт ее смерти, если на то пошло. В недавнем прошлом у нее была неустроенная жизнь и теперь незавидная смерть, и Лу Болдт чертовски хорошо понимал, что все расследования в мире не помогут вернуть ее обратно. Мать так и будет продолжать жить с надеждой, что в огне погиб кто-то другой. Сестра будет продолжать защищать ее там, где никакая защита не требовалась. Болдт будет по-прежнему задавать свои вопросы. Жертва подчинила себе все его расследование, но направлено-то оно не на поиск жертвы, а на поиск убийцы, на поиск равновесия.
Сегодня утром Болдт заметил на обочине дороги мертвую кошку, и у него возникло ошеломляющее чувство трагической утраты. Он мысленно перенес Дороти Энрайт, женщину с лежащих перед ним фотографий, на то же самое место на обочине дороги – обнаженную, лежащую лицом вниз, мертвую. И вот он сидит здесь, со своей записной книжкой и карандашом, с твердым намерением найти виновного. Смерть заставляет людей опускать руки, Лу Болдта она заставила выпрямиться и сделать стойку. Ему было неприятно сознавать это, он не нравился себе самому. У Дороти Энрайт не было явных врагов. Болдт мог нарисовать добрый десяток сценариев пожара и того, как в нем погибла женщина, но его работа как раз и заключалась в том, чтобы создавать подобные сценарии и доводить их до логического завершения, превратить женщину, например Энрайт, в нечто реальное, с чем он мог бы работать.
– Вы ничего не едите, – заметила ему мать.
– Нет.
– Вам не нравится?
Что она имела в виду, лепешки или расследование? На мгновение ему стало интересно, но потом он понял, что это не имеет значения; тот же самый ответ вертелся у него на кончике языка.
– Нет, – ответил Болдт. Учитывая, что все финансы жертвы, переписка и бумаги погибли в огне, Болдт попросил разрешения обратиться в банк Дороти и к аудиторам, чтобы получить доступ к ее счетам. Мать не увидела в этом ничего дурного и согласилась.
– Я представляю себе Дору в ее саду, – сказала сестра. – Понимаете? Солнечные лучи падают ей на лицо. Она была очень красивой. Руки перепачканы землей. Прополка, посадка. Она много смеялась, наша Дора. Раньше, – добавила она. – Последние два года дались ей нелегко. Но все равно, думая о ней, я представляю себе, как она смеется. Понимаете, у меня создался этот образ, и я даже не понимаю, реальный он или вымышленный, который я сама придумала, чтобы сохранить ее в памяти. Самое смешное, что это ведь не имеет никакого значения, правда? Это тот образ, который у меня остался. Улыбка. Радость от работы во дворе и от работы с растениями. Радость от того, что она была матерью. Она любила маленького Кенни.
– Судья разбил ей сердце, приняв решение, что Кенни следует забрать у нее, – сказала мать. – Я не думаю, что она полностью оправилась от этого.
– Может быть, она была подавленна, пила в последние дни перед пожаром или что-нибудь еще в этом роде?
Клаудия предостерегла его:
– Она не убивала себя, детектив. Ни случайно, ни намеренно. Она хранила свои садоводческие припасы в сарае на заднем дворе. Вы не там ищете.
– Так это «да» или «нет» на вопрос о депрессии? – раздраженно поинтересовался Болдт. У него перед глазами стояла мертвая кошка, лежащая на обочине дороги, потом ее сменила Дороти Энрайт. Если он чему-нибудь и научился еще в самом начале своей карьеры детектива по расследованию убийств, так это понимать, насколько хрупкой является жизнь и как легко ее потерять. Мужчины, перебегающие дорогу в неположенном месте. Детишки, играющие на скалах. Женщины, возвращающиеся по вечерам в пустой дом. Один день они есть, а на другой их уже нет. И если смерть вызывала вопросы, то работа Лу Болдта в том и заключалась, чтобы отвечать на них или помочь другим ответить за него. Все, что ему нужно, это несколько ответов. Он не мог представить себе женщину, которая поджигает взятый в аренду дом. Люди не используют огонь как способ совершения самоубийства. Но у него были другие проблемы с Дороти Энрайт. Главным оставался вопрос: почему она не выбежала из дома, когда он загорелся, – он же не взорвался. Ее видели, когда она входила в дом, предположительно по собственной воле, за несколько мгновений до вспышки. Ему казалось, что у нее была возможность спастись, если учесть, что огонь распространялся из центра дома наружу. Она не могла попасть в ловушку, потому что огонь не закупорил двери. Тогда почему она не выбежала из дома?
Или в здании с ней находился кто-то еще?
– У Дороти, конечно, были проблемы, – заявила ему миссис Гарриет, – но она была на удивление жизнерадостной, правда ведь, дорогая?
– Абсолютно, – согласилась Клаудия. – Она была замечательной женщиной, детектив. И прекрасно держалась.
– Кому могло понадобиться убивать ее? – вырвалось у матери, слишком громко для негромких бесед, журчавших в ресторане «Гарден-корт». Головы посетителей повернулись в их сторону. К счастью, заметил это один Болдт.
Две женщины, сидевшие рядом с ним, ничего не заметили. Глаза их были полны слез.
 
Глава восьмая
 
Наступило и миновало второе октября, чего Бен даже не заметил. Если бы не Эмили, он вообще не вспомнил бы о том, что эта дата имеет большое значение. Но когда он явился к ней ближе к вечеру третьего числа, она послала его съездить на автобусе в киоск «Стивенс Бродвей ньюз», на углу улиц Олива и Бродвея, и купить несколько экземпляров «Сиэтл таймс», «Интеллидженсер», «Такома ньюз трибьюн» и «Эверетт геральд».
Вернувшись обратно в ее пурпурный дом, он вместе с Эмили принялся перелистывать страницы, пробегая глазами заголовки и колонки, пока наконец Бен не спросил:
– Что именно мы ищем?
– Военный, – сказала она. – Помнишь его? Дата рождения тринадцатое мая 1968 года.
  
– Кто?
– Уродливая рука.
Бен вспомнил руку.
Эмили сказала:
– Через неделю он пришел за своим прогнозом. Ты, должно быть, был в школе. Я сказала ему, что расположение звезд благоприятно для сделки, заключенной второго октября. Он очень нервничал из-за этого, и у меня сложилось впечатление, что его бизнес не совсем законный.
– Итак, мы ищем, что он мог натворить.
– Да, мог натворить, – согласилась она. – Он вернется, этот мужчина. Он очень суеверный. Мне хотелось бы знать, что он все-таки сделал.