Опознание невозможно

– И что это значит? – спросил Болдт.
– Откровенно? Мало хорошего. Прессе лучше всего объявить, что мы не нашли источника возникновения пожара, поэтому и анализ оказался отрицательным. Кроме того, это правда. Но зато мы обнаружили растрескивание и синий бетон, что должно свидетельствовать о наличии катализатора, и это сбивает с толку, если вы спросите меня. Почему нет следов углеводорода, вообще никаких следов продуктов нефти? Но и это еще не все, не конец истории. Коллективная мудрость ребят из команды пожарного инспектора советует нам собрать несколько новых образцов и отправить их в Честнат-гроув, в лабораторию АТФ. Там работают хорошие ребята, замечательные химики. И Честнат-гроув специализируется на поджогах и бомбах. Если мы попросим их поторопиться, то, возможно, через пару недель получим ответ. Скорее всего, они найдут то, что мы упустили.
  
Фидлер сделал паузу, не сводя своих замечательных карих глаз с сержанта, чтобы позволить тому осмыслить его слова. Затем он сказал:
– Вы спросили меня, что это значит. В этом пожаре должен был быть поистине дьявольский катализатор. Невозможно устроить такой ад высотой в тысячу сто футов, от которого синеет бетон, с помощью обыкновенного коробка спичек. Самый лучший выход – отправить образцы федералам и попробовать снова. Они что-нибудь да раскопают.
– Углеводород, – подсказал ему Болдт. – Они найдут углеводород.
– Я очень удивлюсь, если им это не удастся.
– А если не найдут? – поинтересовался Болдт.
– Давайте не будем думать о неприятностях, пока они не случатся на самом деле.
Болдту это не понравилось.
– Может быть, вам стоит подробнее проинформировать меня, просто на всякий случай.
– И засорить вам мозги не стоящими внимания фактами? Для чего?
– Невежество – это дар Божий? – спросил Болдт. Внезапно ему стало неуютно в обществе Фидлера. Неужели он пытался что-то утаить от него?
– Если вы хотите получить степень магистра пиротехнической химии, тогда это дело для вас, сержант. Я же предпочитаю ждать отчетов из лаборатории и выяснить из них, что мне следует знать об этом конкретном пожаре. Как у вас с органической химией?
Болдту не хотелось признаваться в том, что в выпускном классе средней школы им преподавали химию и он умудрился получить на экзамене высший балл. Фидлер заулыбался после своих слов – этому парню явно следовало обратиться к стоматологу.
– Синий бетон и отрицательный ответ из лаборатории. И это вкратце все? – Болдт сделал паузу. – Скажи мне, Сид, что ты думаешь о той ерунде, которую получил Гарман? Это имеет отношение к нашему делу или нет?
– Время совпадает. Странная записка. Ничего не могу сказать о пластмассе.
– Я все отправил вниз на анализ.
– А что вы́ думаете об этом? – поинтересовался Фидлер.
– Мы придали бы этому значение, если бы речь шла об умышленном убийстве, особенно если бы записку получила жертва.
– А если бы вы получили?
Болдт ответил:
– Да, думаю, если бы я получил ее, то придал бы этому значение.
– Получается, вас раздражает то, что получил записку и зеленый пластик Гарман.
– Я так понял, что он входит в специальную бригаду по расследованию поджога. Но дом Энрайт находится не в его районе.
– Батальоне, – поправил его Фидлер.
– Пусть так. Итак, если все законно, то почему поджигатель послал письмо другому пожарному инспектору? Я имею в виду, если он знает так много о внутренней организации расследования пожаров, то почему послал письмо не тому человеку?
Лицо Фидлера сморщилось, он поджал губы.
– Я не думал об этом в таком свете.
– Это не дает мне покоя, – признался Болдт.
– Да, вы правы, – согласился Фидлер, – он напортачил.
– Люди поступают так в двух случаях, Сид. Они или ошибаются, или ошибаешься ты, думая, что они допустили ошибку.
– Случайно или намеренно.
– Именно так. И если намеренно, то это уже совсем не ошибка – ошибаешься ты, думая так.
– Ну, и что, если это была не ошибка? – спросил Фидлер. – Если он хотел отправить его Гарману?
– Почему именно Гарману? – переспросил Болдт. – Видишь? – Мыслительный процесс Фидлера явственно отражался на его лице. – Ответ может помочь нам сузить поиск. Кто-то, от кого Гарман отделался? Кто-то, кого он знает, с кем работает?
– Дерьмо, – выдохнул Фидлер. – Это все усложняет. Уводит нас от женщины…
– Все по порядку, – прервал его Болдт. – Я начну с того, что познакомлюсь с Дороти Энрайт постфактум. Все не так сложно, как кажется на первый взгляд.
– А я? – спросил Фидлер.
– Вот что тебе скажу: почему бы тебе не узнать поближе Стивена Гармана? – распорядился Болдт и добавил, после некоторого раздумья: – На всякий случай.
Обе женщины Энрайт, мать и сестра, отказались от предложения Болдта провести беседу в доме матери, в кондоминиуме в Редмонде. Несмотря на то, что туда было долго добираться даже на автомобиле, Болдт хотел встретиться с матерью в спокойной обстановке, в таком месте, где она не постеснялась бы заплакать, где она вела бы себя открыто и честно. Но сестра Дороти работала в нижней части города, и все попытки Болдта провести с женщинами два разных разговора провалились, и в конце концов он согласился встретиться с ними в четыре часа в ресторане «Гарден-корт» отеля «Четыре сезона». Он попросил их взять с собой фотографии.
Расположенный на фешенебельной Пятой авеню Сиэтла, «Четыре сезона» принадлежал к числу роскошных современных отелей, богато украшенный, процветающий и просторный. Денег на него не пожалели. Фойе было великолепным, обслуживание – безупречным. Болдт часто бывал здесь. Любовь к чаепитию приводила его сюда несколько раз в год, несмотря на высокую стоимость этого удовольствия, – целых четырнадцать долларов. Это было одно из немногих развлечений, которые он себе позволял. Его коллеги тратили деньги на шотландское виски и игру в мяч. Когда он мог себе это позволить, Болдт предпочитал чай в «Четырех сезонах» или ужин и шоу в «Джазовой аллее».
Но отель он знал хорошо, ему нравилась его успокаивающая атмосфера: фикусовые деревья, негромкое журчание бегущей воды, тридцатифутовые потолки и классическое пианино. Помещение было открытым, трехъярусным, и пахло оно, как цветочная клумба. Женщины из обслуживающего персонала носили здесь униформу из блестящего шелка, а на официантах были белые куртки. Звук шагов приглушался плюшевым ковром на полу. Болдт назвал привлекательной служащей за стойкой, азиатке лет двадцати пяти, имя Мэгпис – девичью фамилию Дороти Энрайт. Она усадила его на втором уровне, неподалеку от водопада, на мягкий стул у столика с накрахмаленной скатертью, на котором стояли приборы из тонкого просвечивающего фарфора.
Миссис Гарриет Мэгпис и ее тридцатилетняя дочь Клаудия вошли через десять минут с сумрачным выражением на лицах. Они пожали ему руку. Болдт отодвинул стул для Гарриет. Его записная книжка лежала открытой на столе. Было неловко заказывать чай, лепешки и сэндвичи с огурцами, собираясь обсуждать жестокое убийство молодой женщины, но он по опыту знал, что люди в такой ситуации стремятся обрести утешение каждый по-своему. Как-то он отправился на долгую прогулку вместе с мужем убитой, причем мужчина утверждал, что с момента смерти жены не прекращает ходить: безразлично, днем или ночью, неважно куда, это не имело значения. Через две недели Болдт арестовал его по обвинению в убийстве.
Седеющие волосы Гарриет Мэгпис были коротко подстрижены над ушами. Она обладала типично ирландской внешностью. Миссис Гарриет была в габардиновых слаксах и черном хлопчатобумажном свитере, красивом, но не бросающемся в глаза, на ее высокой, изящной шее была застегнута нитка жемчуга. На ее дочь, которая унаследовала от матери зеленые ирландские глаза, было просто приятно смотреть. Клаудия надела скромный серый костюм, вполне соответствующий ее работе в рекламной фирме. Если Дороти хоть немного походила на сестру, то она должна была быть красавицей.