Не отдавай меня ему (СИ)

Латифа кивает и уходит. Юбка мягко скользит по полу, шаги лёгкие. Я слушаю их до последнего.
Джала ставит передо мной чашку. Аромат густой, терпкий. Я делаю глоток — кофе обжигает губы именно так, как люблю.
— Быстро учится, — говорит Джала. — Умная девочка. И, несмотря на внешнюю хрупкость, сильная.
Я не отвечаю. Смотрю в окно. За горами мерцает солнечный свет. День только начинается, но я уже знаю — спокойным он не будет.
  
— Джала, — произношу негромко, — присмотри за ней сегодня. Предупрежу парней, чтобы никого не пускали в дом. Особенно брата.
— Поняла, — кивает она.
Я снова делаю глоток и думаю о Зауре. Мой брат. Моя кровь. Мой позор.
Если он ещё раз посмеет подойти к ней — я сделаю то, о чём потом пожалею. И пусть потом молятся все, кто решит, что я перегнул.
Потому что есть вещи, за которые мужчина отвечает сам. Без суда и слов. До конца.
Я знал, что он приедет. Не сразу, конечно. Сначала переварит случившееся, успокоит маму, подберёт слова. Потом — приедет.
Не для того, чтобы извиниться, а чтобы отстоять своё.
У таких, как Заур, это в крови — не признавать вины, доказывать, что прав, даже когда весь мир видит обратное.
Он врывается ко мне без стука, а следом вбегает испуганная секретарша. Прошу её оставить нас одних и закрыть дверь.
— Нам нужно поговорить, — бросает с порога.
— Я слушаю, — отвечаю спокойно, сидя в кресле за столом.
Он стоит, нервно перебирает пальцами ключи.
— Что ты устроил вчера, а? На глазах у всех? Маму довёл до слёз, Латифу опозорил!
— Я опозорил? — насупившись, отвечаю. — Или ты сам?
Он морщится.
— Не надо так, Джафар. Ты старший, должен понимать — это семья, всякое бывает.
— Семья — это когда мужчина заботится, а не бьёт жену.
Он хмыкает.
— Тоже мне, моралист. Ты что, святой?
— Нет, — говорю ровно. — Но я не поднимаю руку на женщину. И бывшую жену отпустил с миром.
В его глазах вспыхивает раздражение.
— Латифа — моя жена. Моё дело, как с ней говорить.
— Уже нет, — перебиваю спокойно. — Я помогу ей с разводом. Лучше тебе согласиться.
Он делает шаг вперёд.
— Ты не посмеешь!
— Я не спрашиваю разрешения.
Он застывает. Секунда. Две. Потом рывком выдыхает, бьёт кулаком по столу:
— Она моя женщина!
— Зачем? — спрашиваю. — Зачем тебе женщина, которую ты не любишь, не уважаешь, не щадишь?
Он молчит, дышит тяжело. Вены на шее вздулись. Я прищуриваюсь.
— А-а-а… понимаю. Для имиджа.
— Что ты несёшь?
— Всё просто, — наклоняюсь вперёд, убираю чашку с недопитым кофе в сторону. — Ты же метишь выше, да? Для этого нужно выглядеть хорошим семьянином, верным мужем. Электорат это любит. Латифа — из интеллигентной, но небогатой семьи. Идеальная картинка: молодая, воспитанная, молчит, где надо, улыбается на фото. А вторая жена где? — делаю паузу. — Или, правильнее сказать, любовница? Та, без роду и без племени, но готовая лечь под женатого мужчину?
Его взгляд дёргается.
— Не лезь, — рычит. — Это не твоё дело.
— Моё, — в голосе сталь. — Потому что ты изменяешь и бьёшь женщину, которую я лично ездил сватать. Потому что ты позоришь не только себя, но и нашего покойного отца. И нашу кровь. На правах старшего брата я беру её под свою защиту.
Он молчит. Стоит, тяжело дышит. Глаза полны злобы, но в глубине — страх. Настоящий. Я поднимаюсь. Медленно.
— Латифа не вернётся к тебе. Забудь. Развод оформим быстро. Попробуешь препятствовать — сам себе подпишешь приговор.
Он открывает рот, но я уже поворачиваюсь к окну. Солнце бьёт по стеклу, воздух дрожит от жары.
— Можешь идти, — говорю, не глядя.
Несколько секунд он стоит, потом разворачивается и уходит, громко хлопнув дверью.
  
Глава 7
 
Латифа 
Я всё же не могу сидеть без дела, поэтому помогаю Джале на кухне. Она затеяла дюшбара — маленькие пельмени в бараньем бульоне. Говорит, Джафар-бей сам попросил их сегодня приготовить — соскучился. Я и не знала, что он так любит это блюдо, мама никогда не говорила. 
Я помогаю ей раскатывать тесто, а потом мы вместе лепим и разговариваем.
Джала очень давно работает у Джафар-бея. Она ещё Аише косы заплетала, когда та ходила в школу. Говорит, хозяин хоть и строгий, но всегда был добр к ней и её семье. Оплатил операцию её мужу, помог с лекарствами. Я слушаю — и диву даюсь: оказывается, я совсем не знала деверя.
— Эх, жаль, Джафар-джан никак не женится, — качает головой Джала. — Пришла бы в дом хозяйка, родила бы ему наследника.
— Дай Аллах, чтоб так и было…
— Да уж когда? — вздыхает женщина. — Сорок три уже. Аиша, дай Аллах, замуж выйдет и внука подарит. А Джафар-джан всё по своим женщинам так и будет до старости ходить.
Щёки заливает краской при этих словах.
— А у него что много женщин?
— Не моё дело, конечно… но сейчас есть одна. Постоянно воротники его рубашек пачкает красной помадой, а я потом отстирываю.
Я невольно смеюсь, представляя, как Джала остервенело трёт щёткой воротник белой рубашки Джафар-бея. Интересно, какая она — его женщина? Представляю её красивой, эффектной, стройной… ему под стать. Всё же он мужчина видный, серьёзный.
После обеда домой возвращается Аиша. Джала уговаривает её поесть, но она говорит, что перекусила с одноклассниками. Надеялась, что заедет Джафар-бей — но тот задержался.
— Латифа, — Аиша ловит меня в гостиной и берёт за руку, — поехали со мной в субботу по магазинам? Мне нужно найти платье.
— Куда?
— На выпускной. С папой ехать — стрём, а ты мне поможешь выбрать.
Я улыбаюсь. Её простота обезоруживает.
— Конечно, поедем.
Мне непривычно, как легко она говорит со мной — без снисходительности, без осторожности, словно между нами нет ни разницы в возрасте, ни всего того, что случилось.
В этот момент в дверь настойчиво звонят, и Джала идёт открыть. Через секунду слышу её тревожное:
— Ханум…
Внутри всё сжимается. Приехала свекровь — Зулейха-ханум.
Я не видела её такой злой никогда. Платок сбился, лицо бледное, глаза — два угля, полных ярости.
— Вот ты где! — резко говорит она. — Нашлась, красавица!
Я делаю шаг вперёд.
— Здравствуйте, мама.
— Не смей меня так называть! — слова летят, как камни. — Я тебе не мать. Неблагодарная! Я относилась к тебе как к дочери, а ты… Что ты сделала? Двух братьев стравила! Позор этому дому!
Аиша встаёт рядом со мной.
— Бабушка, пожалуйста…
— Молчи! — обрывает её Зулейха. — Ты ничего не понимаешь. А ты, — поворачивается ко мне, — собирайся. Поедем домой.
Я делаю вдох, пытаясь говорить спокойно.
— Нет. Я не вернусь.
— Что ты сказала? — в голосе свекрови лязг металла. — Думаешь, Джафар тебя спасёт? Он может перечить кому угодно, только не мне! Я его родила, я его воспитала. И если я скажу вернуть тебя — он вернёт!
Аиша подходит ближе.
— Бабушка, не надо. Папа сказал, что Латифа теперь под его защитой.
— Не вмешивайся, девочка! — кричит Зулейха и тычет в меня пальцем. — Смотри на будущее, как не должна вести себя жена! Ни покорности, ни стыда! Ни детей, ни чести!
Я опускаю глаза — но внутри что-то поднимается. Не обида. Решимость.
— Вы несправедливы, мама, — говорю тихо.
— Что?! — она замирает.
— Я молчала два года, — выдыхаю. — Терпела, как вы учили. Сохраняла семью, как велели. Но всё, что получила взамен — боль, предательство и унижения. И слава Аллаху, что я не родила от него. Потому что ребёнку не место там, где мать плачет от страха.
Зулейха бледнеет.
— Замолчи! Клевета! Мой сын не мог!
— Вот это, — я указываю на щёку, — от него. — Задираю рукав. — И это. Старое.
  
Она хватается за сердце.
— Нет… нет! Не верю! Ты сама ударилась! Ты хочешь разрушить семью!
Джала ахает. Аиша закрывает рот рукой. Тишина висит тяжёлая, как перед грозой.