Жертвенный агнец

Тойер подливал себе кофе, это создавало атмосферу доверия. Хорошо это или плохо, решить он не мог.
— Но теперь, когда Рони уже нет в живых, я почувствовал отчаяние. — Дан грустно покачал головой. — Что имеем — не храним, потерявши — плачем. Не так ли?
Могучий сыщик промолчал. Ему-то это было хорошо известно.
— Иногда она пела странные песни. Это мне мешало. Теперь, когда я остался совсем один, мне порой мерещится, будто я слышу ее пение. — Дан замолк и посмотрел себе под ноги. — Мне стало известно, что она ужасно боялась забеременеть. Вы знаете об этом?
Тойер кивнул.
— Да, конечно, вы давно знаете. А когда я об этом узнал, у меня неожиданно возникло ощущение, будто я почувствовал в себе часть ее — страх заполучить ребенка, ведь ужасно, когда ребенок…
Он вызывал у Тойера жалость, и, поскольку сыщик не мог с ней справиться, он переменил тему:
— Допустим, кто-то хотел припугнуть Пильца, и допустим, что речь при этом шла и о вашей дочери. Может, вы могли бы что-нибудь добавить к сказанному?
Дан долго молчал, потом произнес, не отрывая взгляда от окна:
— Вы не верите, что это был пастор? Ясное дело. Иначе бы вы не были здесь. Вероятно, вы думаете, что я имею к этому какое-то отношение…
— Признаюсь, что я взвешивал и такую версию…
— И потом Пильц, он не дает вам покоя. Хотелось бы верить, что все случилось так, как поведал ваш шеф. Вот только, может, он немножко… того?…
Тойер презрительно отмахнулся.
— Ну, ладно. В общем, Конрада я знаю по СКП, Социалистическому коллективу пациентов. Я тоже посещал их собрания. Оглядываясь назад могу сказать, что, на мой взгляд, Конрад был типичным благородным разбойником. Ему бы родиться на двести лет раньше. Когда они заговорили о серьезных акциях, неожиданно, с шумом и треском начали заниматься групповой терапией, я отошел от них.
— Из-за чего вы вообще присоединились к ним? Я имею в виду, к той социалистической терапии?
Дан зло засмеялся:
— До этого я был не в ладу с собой, не мог справиться с хаосом чувств. Понимаете? Впрочем, понять это нелегко…
— Я-то понимаю! — вырвалось у Тойера.
— Да? Тогда мне легче будет объяснить. В те времена Конрад был для меня чем-то вроде кумира. Эдакий Че курпфальцского разлива. В городе он прижился с трудом. Попрошайничал, пил, дрался. Вступил в связь с семнадцатилетней дочкой местного пастора… Я был гораздо осмотрительней, разумней, а тогда думал — трусливей… Потом Конрад внезапно исчез… Может, вам сварить еще кофе?
Тойер отказался; его сердце и так стучало будто дятел.
— Когда его разоблачили осенью девяностого, я случайно прочел об этом в газете. Там было и фото, иначе я не узнал бы его, ведь тогда он действовал уже под другой фамилией. С тех пор мы с ним переписывались. Да, именно поэтому я не смог ему отказать, когда он появился в моем доме. Между прочим… — Дан внезапно показался сыщику усталым. — Тогда, в семидесятых, я тоже жил под другой фамилией — Коль. Сейчас трудно поверить. Я тоже взял впоследствии фамилию жены, это показалось мне разумным, ведь никогда не знаешь, что на тебя навесят… Впрочем, теперь я жалею, ведь это совершенно не помогает… — Дан умолк.
Тойер поглядел на сад.
 
7
После дня, полного неясных гипотез, и после телефонного разговора, состоявшего из бесчисленных извинений, подавленный сыщик сидел за ужином с Ильдирим, Бабеттой и Озгюром. В приступе благодушия прокурор приготовила блюдо из барашка, которым ее мать прежде угощала домашних по большим праздникам; вот только, к сожалению, оно получилось не очень вкусным.
Тем не менее Озгюр уплетал его с аппетитом, смачно чавкая; вероятно, дома его не учили хорошим манерам.
Тойеру было скверно, и он изо всех сил старался этого не показывать. Пильц исчез, отношения с ребятами безнадежно испортились, пожар отрезал все подступы к делу, прежнее похмелье едва прошло, как грозило начаться новое.
Он вздрогнул — Озгюр спросил его про какой-то метод расследования. Тойер жадно прихлебывал пиво и старался объяснять как можно понятней.
 
— Значит, тебя интересует работа полицейского?
Мальчишка восторженно кивнул:
— Я бы хотел стать копом и все такое.
— Тогда тебе придется как минимум закончить школу и получить среднее образование, — с легким презрением вмешалась Ильдирим.
— Обязательно получу, я ведь всегда учусь вместе с Бабси.
Ильдирим передернула плечами.
— Ты всего один раз учил со мной глаголы, — сухо напомнила Бабетта. — Этого мало для среднего образования.
Озгюр громко рыгнул.
— Неважно. Я все равно своего добьюсь.
С самооценкой у него было все в порядке. Да, при взгляде на него, такого довольного собой, не страдающего от робости, создавалось впечатление, что у парня нет никаких проблем. Вероятно, гораздо удобнее жить, когда не знаешь каких-то вещей, — так размышлял Тойер, делая затуманивающие сознание глотки. Озгюр снова рыгнул.
— Знаешь что? — Ильдирим пыталась говорить мягко, но у нее не очень-то получалось. — Я решила, когда была еще в твоем возрасте, что не стану вести себя так, как этого ждут от нас немцы. Мне было важно стать лучше, чем мои самодовольные одноклассники. В этой стране ничто не дается даром.
Мальчишка засмеялся и схватил Бабетту за руку:
— Ну и прикольная у тебя маманя! Чего она добилась? У вас ни тачки, ни нормальной квартиры!
— Скоро у нас будет большая квартира в Старом городе, и даже есть новая машина.
Понадобилось какое-то время, чтобы могучий сыщик сообразил, что Ильдирим имела в виду его, да, верно: бывший ненавистник автомобилей неожиданно приобрел в сумрачные дни ноября «тойоту-карину комби» цвета зеленой травы, с кузовом типа «универсал», не новую, но с небольшим пробегом, вместительную. Зачем — он не знал и сам.
— Можно мне когда-нибудь вместе с вами? — с детской радостью спросил Озгюр.
— Как это — вместе? Сесть за руль хочешь? Нет уж!
— Нет, если вы… ну… скажем, если вы поедете на дело…
Турок уже двоился в глазах Тойера; сыщик замямлил:
— Дело в том, Оскар… Озгюр, что большую часть времени мы сидим за письменным столом. Того, что ты видел по телику, вообще практически не бывает либо крайне редко. Впрочем, я вынужден признать, что за последние годы таких ситуаций стало больше…
Тоска нахлынула на него.
— Я должен к ребятам, — прошептал он, — должен извиниться…
Ильдирим сочла за лучшее не замечать этого всплеска эмоций и перешла в наступление:
— Озгюр, мне не верится, что ты знаешь работу полиции только по телесериалам. А? Отвечай!
Раздвоившийся парень ухмыльнулся.
— О'кей, я один раз стырил ботинки. Меня сцапали. Но ботинки были классные.
Ильдирим поглядела на Бабетту. Конечно, та словно бы и не понимала, какие проблемы в этот момент беспокоили ее приемную мать: что ее малышка самым скверным образом угодит на кривую дорожку. С давних пор все начиналось с секса и кражи ботинок, а потом вело к кровавому концу в смертельной перестрелке с русской мафией. Прокурор потрясла головой, впервые после долгого времени она опять услышала шум в ушах, на этот раз жужжание, словно в голове заработал маленький адский магнитофон.
— Мяса подложить кому-нибудь?
— Оскар, Оскюр, половая связь с Бабеттой пока что недопустима: вы еще не созрели для этого. Ты должен проявить сознательность! И вообще, надо все начинать с петтинга! — выпалил Тойер, ведь он обещал поговорить с парнем, и лучше приступить к разговору сейчас, когда алкоголь снес барьеры неловкости. Ильдирим поморщилась и устало закрыла глаза.
— Эй, про чтой-то он? Какой еще петтинг?
Мальчишка неплохо себя чувствовал. Ушел он лишь тогда, когда Ильдирим недвусмысленным жестом распахнула входную дверь.
Бабетта поскорей шмыгнула в свою спальню и проявила готовность ограничить вопли Эминема [3] собственными четырьмя стенами. Недавно живущее наверху семейство пожаловалось на шум. После многих лет подушечных баталий и громоподобных детских прыжков это стало своего рода сюрпризом.