Жертвенный агнец

Наконец слово взял обер-прокурор Вернц, и было заметно, что он изрядно раздражен.
— В общем, суммирую сказанное, — промямлил он. — Во-первых, у нас нет никаких оснований предполагать, что смерть господина Нассмана наступила в результате внешнего воздействия. Во-вторых, ряд фактов говорит о том, что он является виновником смерти Рони Дан; например, мы обнаружили в его квартире снотворное, которым была напичкана девушка. Далее будет произведено более детальное обследование места кончины пастора. Его личная жизнь отличалась некоторой сексуальной распущенностью, об этом уже замечательно и детально поведал доктор Зельтманн…
— Благодарю вас, господин Вернц, за ложку меда в бочке дегтя!
В зале уже открыто смеялись.
— В-третьих, мы располагаем письмом Рони, которое вместе со свидетельством ее гинеколога заставляет предположить, что девушка — по каким-то там причинам — опасалась, что беременна. В этом случае Нассману грозили скандал и потеря места службы. К сожалению, таких вещей часто хватает для того, чтобы совершить роковой шаг, и дилетантские попытки представить убийство как изнасилование только подтверждают это.
— Три ноль, — кивнул Тойер. Что же не нравилось ему в этом счете? Уж точно не то, что час Зельтманна, кажется, пробил, время его истекло. Прыжок, победа, конец.
Вернц болтал с несколькими представителями СМИ. Он повернулся спиной к директору полиции. Все остальные тоже избегали общения с директором, и тот игнорировал это с болезненной усмешкой.
Молодая журналистка, издавшая понравившийся всем возглас, подошла к Тойеру как раз в тот момент, когда он уже собирался улизнуть:
— Господин Тойер, я знаю, что пресс-конференция закончилась, но мне хочется задать вопросы лично вам. Без микрофона, это не интервью.
— А вы кто? — строго спросил могучий сыщик.
— Я Звеня Кубицки, внештатный корреспондент… По Рейн-Пфальцу…
Тойер неопределенно пожал плечами и кивнул. Теперь он знал имя девушки, но что из того?
— Я специально навела о вас справки. У вас репутация упрямца, который всегда действует наперекор официальному мнению. И вы часто оказывались правы, особенно в последние годы. Когда я была маленькой, по телевизору показывали процессы над Симпсоном. Он был оправдан и вышел на свободу, хотя все знали, что он виновен. Я никогда этого не забуду… Это повлияло на мою жизнь.
Тойер не терпел подобных психологических экскурсов. А что же он сам смотрел в детстве? Ах да, Лесси. Пожалуй, тот телесериал тоже повлиял на него, ведь он до сих пор ненавидит собак. Хотя он и про Флиппера смотрел фильмы…
— К дельфинам я хорошо отношусь.
— Что?!
— Какой у вас вопрос?
— Ну-у… — Начинающая журналистка покраснела и откинула с лица прядь волос.
Он почти жалел ее.
— Если я вам скажу, что для меня в данном деле далеко не все так очевидно, как для моего шефа, вы ведь все равно не напишете об этом?
Девушка покачала головой.
— Тогда и не пишите ничего, добрый день! — парадоксально завершил он и затопал к двери. — Всего вам хорошего! — крикнул он уже через плечо.
Не уговариваясь, они встретились в своем кабинете, на рабочих местах; не явился только Лейдиг. Штерн уклончиво сообщил, что Симон отсутствует по уважительной причине, но уточнять не стал. Впрочем, Тойер даже не заметил этого — его мысли витали далеко от таких мелочей.
— Пожалуй, мне придется еще раз побеседовать с Пильцем и Даном — отдельно с каждым. Понимаете? Допустим, Пильц готов обвинить отца девочки. В его присутствии он никогда этого не сделает. Ведь он зависит от Дана в конце-то концов.
Штерн покачал головой:
— Как раз по этой причине он вообще не захочет ни в чем его обвинять…
Хафнер, упрямо вытягивавший из сигареты остатки никотина, резонно добавил:
— У Пильца и Дана имеется железное алиби в деле Нассмана, не забывайте об этом. Шеф, на этот раз мы попали мимо мишени.
Старший гаупткомиссар почувствовал в груди боль и тоску сродни той, какую испытывают родители, когда их дети покидают отчий дом. Этот парень всегда считает иначе, чем его шеф? Что творится с людьми?
 
После работы он отправился с Ильдирим на прогулку по Старому городу. Впервые он предложил ей руку, и она порадовалась этому. Правда, их шаги не совпадали, его бедро все время ударялось о ее бок. Они делали вид, будто не замечают этого; было холодно, но холода они в самом деле не чувствовали от волнения.
— Тойер, я приглашаю тебя поужинать, — сказала прокурор. — В честь нашего последнего совместного дела. Вообще-то мне бы хотелось жить в Старом городе, а тебе?
— Мне? В Пьемонте.
— Тоже неплохо.
Тут они увидели нечто такое, что заставило их застыть в изумлении.
Мать Лейдига давно превратилась в легенду. В минувшие столетия она стала бы персонажем сказок, страшных сказок, в которых непослушных детей заставляли спать на коврике размером с суповую миску. И вот эта могучая старуха стояла на тротуаре, а справа и слева ее поддерживали санитары. Впрочем, может, это были не санитары, а борцы-тяжеловесы?
— Где мы находимся? — спросил Тойер у своей подружки.
— Как это где? В Старом городе. В Гейдельберге. В Германии, в Европе, на планете Земля.
Сыщик волей-неволей вернулся к действительности, обидевшись — ведь он просил чуточку помощи, ответа на вопрос об их координатах, просил подсказать, на каком меридиане они находились в тот момент. Ага, вот слева на фасадах крупные драконы из песчаника. Значит, это меридиан мучительного союза матери и маменькиного сыночка, хотя их дом стоял в сотне метров отсюда, на Эберт-Анлаге, вдали от пешеходной зоны.
Словно из ничего, а на самом деле из безликой массы быстро собравшихся зевак появился комиссар Симон Лейдиг и подошел к ним.
— Она уезжает в Шветцинген, в дом престарелых, хороший, с видом на дворцовый парк и подстриженные лужайки, — сообщил он вместо приветствия; его голос звучал хрипло и прерывисто. — Вообще-то я уже все уладил… Но потом она вывернулась и ударила одного санитара огнетушителем. Теперь мне придется к следующему собранию домовладельцев покупать огнетушитель, а где они продаются — понятия не имею…
Сын был уже явно на пределе, а мать гордо, подобно каменной статуе, возвышалась между крепкими мужчинами в белом, и все трое, казалось, набирались сил перед неизбежным поединком.
Старый боевой конь из Восточной Пруссии, опытный, закаленный тяготами марафонской гонки через ледяные торосы и снежные равнины (во всяком случае, именно этот образ представился Тойеру), фрау Лейдиг тем не менее понимала, что одной физической силой тут не взять.
— Дорогие сограждане, я тут стою, потому что мой сын… — Она замолчала, подыскивая слова, и эта пауза не могла длиться вечно.
— Она меня доконает, — прошептал Лейдиг. — И почему она не убила меня еще в своей утробе? Я больше так не могу…
— Тогда вы просто ступайте с нами, — шепнула Ильдирим и взяла беднягу под руку. — Мы все равно собираемся где-нибудь поужинать.
Лейдиг покорно кивнул. Совсем некстати в памяти Тойера всплыли первые строки знаменитого хита:
Потерял я свое сердце в Гейдельберге, 
летней ночью, над величавой рекой…
Гаупткомиссару вспомнился тот, давний Гейдельберг, когда по Главной улице еще ходил транспорт, даже грохотал трамвай… Демонстрации протеста против подорожания проезда, нарастание напряженности, водометы на улицах. Странное было время. Дискуссии на телеэкране о том, грозит ли государству опасность, когда пара дюжин молодых людей громит банки. Зернистые черно-белые фотографии добропорядочных граждан, требовавших смертной казни для террористов, радостно, с улыбкой требовавших… Нет, дело его не отпускало.
Лейдиг не был голоден, и они сначала заглянули в кафе «Буркхард». Старший гаупткомиссар пропустил под кофе с молоком вторую порцию ликера на травах. По его черепной коробке разлилось приятное тепло, мозг опушился нежнейшими волосками.