Тени зимы (СИ)

Вот это доктор сказал зря! Сначала надо бы было повнимательней осмотреться. Тогда бы еще раньше заметил скромно притулившуюся в углу Аглаю, ради любопытства заглянувшую на праздник.
— Алексей… ранен?
Привстав, Аглая тревожно схватилась за живот, и, побледнев, тут же сомлела — потеряла сознание…
  
Глава 10
 
Дверь в палату с грохотом распахнулась, впуская запыхавшегося доктора.
  
— Иван Павлович… — тут же подскочил к нему Гробовский.
— Успели переодеться, — шепнул тот. — Сказали с Аглаей что-то приключилось…
— Вот…
Гробовский растеряно указал на лежащую на кровати девушку, неестественно бледную, почти синюшную.
— Она вдруг, ни с тог они с сего…
Иван Павлович сбросил пальто, подошел ближе. Прощупал пульс. Частый, нитевидный.
— Аглая, слышишь меня?
Она слабо замотала головой, глаза были закрыты.
Иван Павлович резко повернулся к тумбочке, взял тонометр, с силой накачал манжету на ее руке, прильнул к фонендоскопу. Ртутный столбик пополз вверх, зашкаливая за отметку 200. Лицо доктора стало каменным.
— Систолическое за двести… Диастолическое… Господи, сто двадцать, — он прорычал это сквозь зубы, срывая манжету. Его пальцы провели по лодыжкам Аглаи, нажали — ямки от отека не сходили долгие секунды. — Моча была сегодня?
— Я… я не знаю… — потерянно прошептал Гробовский. — Мы же вместе с тобой были…
— Судороги замечал, вчера, или раньше? Хотя бы подергивания? — Иван Павлович оттянул веко Аглаи, глянул зрачок. Реакция на свет была вялой.
— Нет, вроде… нет… Не замечал я никаких подергиваний. Иван Павлович, что с ней⁈
Вместо ответа доктор схватил со стола стакан — видимо, Аглая пила воду. Резко плеснул ей в лицо. Алексей Николаевич вскрикнул от неожиданности, но Иван Павлович был неумолим. Он снова потряс ее за плечо.
— Аглая! Открой глаза!
Она слабо застонала, веки дрогнули. Взгляд был мутным, неосознанным.
— Аглая, как зрение? Мелькание? Мушек перед глазами не было? — сыпал вопросами Иван Павлович, уже растирая ей виски каким-то резко пахнущим составом.
— Постой… Жа-жаловалась… да, вчера… сказала, в глазах темнеет… — вспомнил Гробовский.
— И голова болела? Сильно?
— Да! Просила занавесить окно…
Иван Павлович отшатнулся от койки. Его собственное лицо покрылось капельками пота.
— Ну? — осторожно спросил Гробовский.
— Преэклампсия, — произнес доктор хрипло, и слово прозвучало как приговор. — Тяжелейшая. Почечная недостаточность, гипертензивный криз, генерализованные отеки. Сейчас все это перейдет в эклампсию. Судороги, инсульт… послеродовая эклампсия еще страшнее. Она умрет. Оба умрут.
— Иван Павлович… — только и смог выдохнуть Гробовский и доктор выругал себя — нельзя было этого говорить вслух. Но больничные навыки не так-то просто истребить, даже пребывая в чужом теле.
Но диагноз был точным. Если не поспешить и не принять срочных мер, то…
— Мне нужно мочегонное! И сердечные препараты! Сульфат магния, чтобы судороги снять!
— Так ведь нет судорог…
— Будут! И совсем скоро!
Иван Павлович подскочил к шкафу, где лежали препараты, принялся их искать.
— У нас их нет, — совсем тихо, одними губами прошептала Аглая.
— Черт! — в сердцах выругался Иван Павлович, вспомнив, что недавно и сам делал ревизию запасов.
Доктор схватился за голову, делая усилие над собой. Потом резко выпрямился и посмотрел прямо в глаза Гробовскому. Взгляд его был ледяным, профессиональным.
— Единственный способ остановить этот процесс — прекратить беременность. Сейчас. Немедленно. Пока не начало кровоизлияние, а почки не отказали полностью.
Алексей Николаевич замер, не понимая.
— Прекратить? Да ты что…
— Алексей Николаевич…
— Что ты такое говоришь⁈ Как? Роды вызвать? Но она же не может…
— Не роды, — Иван Павлович произнес слова четко и ясно, чтобы не осталось никаких сомнений. — Кесарево сечение. Sectio caesarea. Прямо сейчас. Это не вариант, Алексей. Это единственный шанс. Единственный. Решай.
— Да как же… ведь ребенок…
— Если все сделать аккуратно, то ребенок не пострадает.
— Тогда… — Гробовский тяжело задумался, не решаясь сказать последние слова.
— Алексей Николаевич, — вдруг подала голос Аглая. — Выбора нет. Иван Павлович, делайте. Только прошу, если вдруг что… и встанет выбор… в общем…
— Аглая…
— Иван Павлович, это моя воля, слышите? Ребенка сохраните. Обещайте!
— Обещаю, — совсем тихо прошептал доктор.
Иван Павлович принялся поспешно доставать с полок убогие запасы: пачку стерильных бинтов, пузырек с карболовой кислотой для дезинфекции, несколько скальпелей. Его руки двигались быстро и уверенно, но Гробовский видел, как они дрожат.
В палате повисла тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Аглаи. Алексей Николаевич смотрел то на жену, то на друга, готовящегося к немыслимой операции. Весь ужас мира лег на его плечи в этот миг.
— Иван Павлович…
— Алексей, ты мне поможешь.
— Что⁈
— Мне ассистент нужен.
— Да я же не врач!
— Аглая вон тоже так говорила, а теперь земский доктор! — попытался пошутить Иван Павлович, но Гробовский не улыбнулся, продолжая растеряно смотреть на бледную жену.
— Не переживай, основное буду делать я. Ты нужен чтобы подавать все необходимое. Думаю, с этим справишься.
— Хорошо, — закричал головой Гробовский. — Как скажешь. Все сделаю, лишь бы…
— Ставь кипятиться воду. Да побольше.
Забегали, засуетились. Подготовили операционную. Помогла Глафира, которая тоже пришла на помощь. Пора было приступать к самому сложному.
Иван Павлович с ледяным спокойствием проверял стол — скальпели, принадлежности, бинты. Но когда он повернулся к Алексею Николаевичу, маска дала трещину. В глазах Гробовского стояла бездонная усталость и тяжесть предстоящего.
— Алексей, — его голос был тихим, но резал слух, как сталь. — Я должен тебе кое-что все же сказать.
Он шагнул ближе, глядя прямо в глаза другу.
— Предстоит сложная операция. Это не лечение раны. Это полостная операция высочайшей степени риска. Сейчас я буду резать кожу, подкожную клетчатку, апоневроз, мышцы, брюшину… и стенку матки. Каждый слой — это сосуды. Кровотечение. Сам понимаешь, что мы не в столичной больнице, а в сельской. И много у нас нет.
— Иван Павлович, я все понимаю. Риск.
— Верно, — кивнул доктор. — Риск. И очень большой. Но если…
— Делай, что должен, Иван Павлович, — перебил его Гробовский. — И да поможет тебе Бог.
* * *
— Вымой руки. По локоть. Этим. — он кивнул на таз. — Потом надень перчатки. Будешь подавать то, что я буду просить. И смотреть. Все время смотреть на нее. Если она пошевелится, скажешь мне сразу. Понял?
Гробовский кивнул, его движения стали резкими, почти автоматическими. Он подошел к тазу и сунул руки в едкий раствор.
Иван Павлович взял скальпель. Лезвие снова блеснуло.
— Начинаем.
Керосиновая лампа отбрасывала на стены нервные, пляшущие тени, сливающиеся в единый причудливый хоровод с силуэтами людей, склонившихся над телом. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным едким запахом карболовой кислоты и сладковато-медным духом крови. Тишину нарушало лишь хриплое, прерывистое дыхание Аглаи, да редкие, отрывистые команды, звучавшие как выстрелы.
Дали обезболивающее. Выждали нужное время.
— Пора, — тихо произнесла Глафира, убедившись, что препарат начал действовать.
Доктор кивнул. Нужно было отстраниться от всего, но как это сделать, когда на столе Аглая? Сложно.
— Тампон. Держи. Крепче.
Точная работа скальпеля и руки. Алексей Николаевич охнул, но Иван Павлович даже не посмотрел на Гробовского. Его взгляд был прикован к зияющему разрезу на обнаженном, неестественно бледном животе Аглаи. Его руки в грубых хирургических перчатках, выкрашенных в бурый цвет карболкой, двигались с пугающей, отточенной быстротой. Он работал молча, сосредоточенно, каждая мышца его лица была напряжена до предела.