Тени зимы (СИ)

Примерно представив, где бы он сам спрятал лодку, штабс-капитан (считалось ли сейчас это звание?) методично, не торопясь, обследовал все укромные местечки — протоки, склонившиеся почти к самой воде ивы, густые заросли рогоза и камыша. Неустанные поиски уже очень скоро дали свой результат: медленно проплывая вдоль берега, Алексей Николаевич обнаружил старые мостки! Серые, уж почти развалившиеся, однако, к ним так удобно было причалить… А потом спокойно отвести лодочку за веревку… хотя бы во-он в те камыши. Небольшую лодку там был вполне себе удобно спрятать… а ведь именно маленькую лодку и видели тогда на реке!
  
Причалив, Гробовский выбрался на мостки, привязал лодку и какое-то время прислушивался. В камышах крякали утки, кукушка куковал в лесу, где-то совсем неподалеку стучал дятел.
А вот послышался отдаленный выстрел! Затем еще один… Понятно — охотники!
Отыскав подходящую хворостину, сыскарь прошерстил камыши…
Ну, вот она — лодка!
Небольшая, но три человека вполне поместятся. Хорошая лодка, почти что новая, с уключинами — значит, где-то должны быть припрятаны весла.
Пройдя камышами, Алексей живенько забрался в лодку… Цепь, жестяной корец — вычерпывать воду, какая-то мокрая ветошь… Бурые пятна! Что это — кровь? По крайней мер, очень на то похоже. Так, а это что? Обрывок плотной темной ткани! Зацепился, видать, за уключину… Однако, шевиот! Из такой городские пиджачки шьют, у пропавшего доктора как раз и был подобный. Не новый, конечно… так и здесь ткань потертая. Ага… Не Бог весть что, однако — уже кое-что. Вполне может… Ну да! Вон, в камышах явно что-то (или — кого-то!) тащили… А вот тут поставили на ноги, повели…
Тропинка глинистая, должны быть следы… если дождями не смыло… Ага, вот они, следы!
Сделав буквально пару шагов, Гробовский резко нагнулся.
Сапог! Вот обычный, а вот — яловый, затейливым узором гвоздочками подбитый. Иван Палыча сапог! Хотя, да, сапоги такие — вовсе не невидаль, есть у многих.
Но! Пиджачок, сапоги… Пусть слабый — но, все-таки, след, проверить надобно! Глянуть, куда сия тропинка ведет?
Кинув за плечи вещмешок, Алексей Николаевич прихватил бинокль, наган и «Зауэр»… осмотрелся, прислушался, и быстро зашагал по узенькой тропке. Кругом росли багряные и буровато-желтые папоротники, ольха, низкорослые осины, рябина…
Сыскарь не прошел и полверсты, как впереди посветлело. Еще чуть-чуть — и показалась веселенькая буровато-зеленая поляна, кое-где поросшая камышами и рогозом, и тянувшаяся почти до самого леса.
Полянка, ага… На такую только ступи — враз в трясину утянет! Похоже, это и есть — болото Кержацкий Мох. А за болотом, в лесу — хутора… Однако, как говорится, близок локоть, да не укусишь!
Где-то должна была располагаться и гать, но соваться туда без опытного проводника Гробовский вовсе не собирался. Сгинешь, пропадешь — и косточек не сыщут!
Нужны были местные… Уж они-то должны были знать, как пройти… А кто-то ведь и ходил! Вон и следы, и слеги к кривой сосенке прислонены, как попало, не брошены. А вон и стекла! Кто-то разбил бутылочку, зеленоватенький такой полуштоф.
Пройдя краем трясины, Алексей Николаевич обнаружил-таки утопленные под ряску мосточки. Гать! Точнее, ее начало. Взяв лежавшую рядом слегу, ступил… пару шагов сделал…
И едва не ухнул в болото!
Нет уж. Без проводника здесь — никак.
Откуда-то вдруг потянуло дымком… махорочкой… а вот и — костерком… Определив направление, штабс-капитан немного прошелся, и, укрывшись за старой ветлою, поднял к глазам бинокль…
На опушке, у края трясины, весело горел костерок. В подвешенном над огнем котелке — явно армейском! — поспевало какое-то варево, судя по доносившему вкуснейшему запаху — уха. У костра сидели-суетились двое — бородатый мужик, вовсе еще не старый, и мальчишка лет двенадцати, шустрый, с белобрысыми лохмами. Верно, отец с сыном…
Перехватив бинокль, Гробовский присмотрелся повнимательнее — сейчас важна была любая мелочь — снаряжение, одежда… Мальчишка был в косоворотке, бородач — в гимнастерка защитного цвета, с темно-красной опушкой по вороту. Рядом, на травке, виднелась солдатская шинель из грубой темно-коричневой шерсти, фляга в матерчатом чехле и армейская сухарная сумка.
Ясно — свой брат, фронтовик! Из окопов, судя по амуниции — недавно. Дезертир? Да сейчас уже никого так и не называли — боевые действия на фронте практически не велись, наоборот — большевистское правительство вело с Германией переговоры о мире.
Вести-то вело… Вот к чему они приведут, пока было не ясно.
Что ж, фронтовик, так фронтовик…
Спрятав бинокль в вещмешок, штабс-капитан поправил висевший за спиной «Зауэр», одернул френч, и направился прямиком к костерку. Шел, не таясь, отрыто, фальшиво насвистывая какой-то прилипчивый мотив из «Пиковой дамы». Или это была «Царская невеста», не суть…
Алексей Николаевич прекрасно знал — к охотнику, как и к разведчику, незаметно не подберешься, еще издали услышит, углядит. А, значит, и не нужно было навлекать на себя излишние подозрения.
Его, конечно, заметили. Еще издали. Мужик настороженно обернулся, словно бы невзначай положив руку на лежавшее рядом ружье. Парнишка тоже насторожился, готовый ко всему…
— Здравия желаю, добрые люди! — подойдя к костру, улыбнулся Гробовский.
— И вам не хворать, мил человек, — бородач смотрел цепко, словно бы ощупывал взглядом.
Ну, ну, пусть. Пусть видит и френч с опушкою, и уставной вещмешок, и штаны суконные…
— Давно с фронта? — сделав выводы, чуть улыбнулся мужик.
— А что, заметно?
— Ну так ведь! Милости прошу к костерку… Ваш-бродь…
— Да какое там теперь «Ваш-бродь»! — присаживаясь, сыскарь рассмеялся. — Под Ригой получил штабса… На том военная карьера и закончилась. Теперь вот не знаю, и куда… Разрешите представиться — Гробов, Алексей.
Путник протянул руку…
— Кузмин, Тимофей… Подпрапорщик… бывший. А это — сынишка мой, Егорка.
— Георгий значит… Ох, много за «Георгия» полегло.
— Да уж, ордена просто так не даются.
Так и познакомились… Перешли на «ты» — фронтовики же. Тем более, всяких там «благородиев» уже давно отменили.
— Угощайся! — вытащив из вещмешка щегольскую пачку немецких сигарет «Юно Йосетти», Гробовский протянул их новому знакомцу.
— Ух ты! — воскликнул тот. — Давненько трофейных не куривал! Давай. Алексей с нами ушицы… как раз сейчас поспеет… Ты с какого фронта?
— С Северного!
— А я с Галиции… Это вас там прижали под Ригой?
— Да уж, было дело… — Алексей вновь полез в мешок. — К вашей ушице да мои пироги! Супруга пекла… не побрезгуйте! Я вообще из Зарного. Вот, решил, пока тепло, проведать фронтового дружка. В Соснове он или в Курпанове… Прохоров Иван. Не слыхал часом?
— Да Прохоровых-то у нас много…
Прохоровых по всей России много!
— Вот за Ивана не скажу… С нами-то пойдем — сам и навестишь, глянешь!
— А вот это бы неплохо!
Тут поспела и уха… Вкусная. Только вот соли как-то маловато!
Алексей Николаевич вытащил соль…
— Экий ты запасливый! — присвистнул Тимофей.
— Так ведь жена собирала! Ушица у вас рукастая… А с охотой как? — Гробовский кивнул на болото. — Поди, в дальнем-то лесу дичи полно?
— Дичи и тут полно, — Кузьмин неожиданно помрачнел. — А вот на Кержацкий Мох соваться не советую.
— Что, неужели и гати никакой нет?
— Да есть, — собеседник усмехнулся. — Только вот как по ней идти — никто не ведает. Раньше егерь знал да старик Пахомыч, лесник. Пахомыча с месяц назад на станции ножиком пырнули… а егерь еще допрежь того на этом вот болоте и сгинул. Так и не нашли!
  
— Так он же, говоришь, знал!
— Вот тебе и знал… Так ты, говоришь, на лодке?
— На лодке… А назад… хочу лодку продать, да с попутным подводами.
— О-о, Алексей! — вдруг рассеялся Кузьмин. — У нас, почитай, с лета никто на подводах в вашу сторонку не ездит! Грабят! Банда завелась… говорят, не у нас, далече… Но — грабят, шалят. Так ты лучше на лодке-то и плыви себе дальше. Вниз по реке, через верст двадцать — Черемихино. Поселок большой, станция… По железке-то до своего Зарного и доберешься… коли с поездом повезет. А лодку там же, в Черемихине, и продай — купят, народу много.