Люба – Любовь… или нескончаемый «Норд-Ост»
По правде говоря, если б грозило только расставание с близкими, я бы, наверное, и босиком ушла.. Но страшно застрять на полдороге, а я эастряну навсегда, если родное государство решит, что мне лучше посидеть на месте. И никогда, никогда!! не удастся рассказать о каторге, которую весь свет принимает за мир социализма и счастья..
Но… подошел час – четыре штампа в моем паспорте говорили о том, что от прежней Любы Рябовой осталась только фамилия. Первый штамп – развод с Сергеем Рябовым, второй – выписка из адмиральского дома, третий – прописка в доме для простых смертных, четвертый – брак с Юрием Маркишем.
Мой второй муж подал документы на выезд из СССР, вместе со своей матерью, в декабре 1972 года. В феврале стало известно, что разрешение получено. 3 марта мы расписались. Фамилию я не меняла, решив остаться Рябовой до тех нор, пока буду в России. Родственники и семья первого мужа знать – не знали о нашей свадьбе и могли представить меня, скорее, на Луне или на Марсе, чем за пределами замечательной советской страны, где им всегда было так хорошо…
Когда в марте Юре Маркишу предложили притти за визой, он заявил, что не уедет без жены. Это была опасная игра и победить в ней можно было только при большой удаче и трезвом расчете. Расчет был прост: у мужа было достаточно конфликтов с погромной советской системой на протяжении всей его жизни. Теперь, когда разрешение, на выезд получено, его постараются выдворить из страны как можно скорее. Мне предстояло сыграть роль безобидного довеска.
– Поверь, у них не будет времени тщательно тебя проверять,– уговаривал меня Юра.
Его виза кончилась 15 апреля 1973 года, а я все еще не подавала документы…
С новой пропиской я отправилась в поликлинику другого района, где меня никто не знал и пожаловалась на астму. Врач, несколько раз клюнув меня фонендоскопом, написал справку: «бронхиальная астма». Естественно, не упоминая в ней ни хлорэтилмеркаптана, ни трудовых увечий – в общем всего того, что было ему неизвестно и что могло бы вызвать подозрение. К тому же в это время у меня в руках был уже второй диплом, который давал мне право называть своей специальностью журналистику. Характеристика с последнего места работа указывала, что я работала редактором и «к работе относилась добросовестно».
Последняя отметка в трудовой книжке позволила мне причислить себя к рангу домохозяек – существ безобидных. Оставалось сделать последний, но самый трудный шаг – подать документы и два-три месяца ждать…
Когда я заполнила анкету ОВИРа, мне показалось, что на свет появилась еще одна, третья, Рябова, то ли журналист, то ли домохозяйка откуда-то с Садово-Сухаревской улицы. Это было очень робкое существо, в рубрике «причины для эмиграции» было написано: «вынуждена поехать вслед за своим мужем Маркишем Юрием Марковичем.»
Разрешение на выезд дали через две недели. Документы были отправлены в Израиль дипломатическим путем.
Когда самолет голландской авиакомпании KLM приземлился в аэропорту Джона Кеннеди, я ликовала. Ощущение счастья, заполонившее меня, было столь ярко, огромно, что во мне вдруг зазвучала давно забытая песенка детских лет о мамочке Вере-спасительнице.
Сделал первый шаг к свободе и увидела неподалеку … удлиненое собачье лицо, знакомое до ужаса. Грачев? Чушь! Старые страхи? Навязчивые видения? Урод здесь невозможен…
Тут только увидела на табло: «Аэрофлот»… рейс… багаж…
Неужели все-таки Грачев?!
Но на стоянку он вышел почти следом за мной. И сразу заметил меня. И я, и он остолбенели.
– Рябова?! Здесь? – вырвалось у него. – Откуда?!
– А вы?
– Я на международный медицинский конгресс.
– Передавать опыт?… – и я оборавла себя, не продолжив: «…истребелния собственного народа?»
Но он услышал меня полностью, зазмеился улыбочкой.
3 сентября 1975 года взломали дверь только что снятой мною квартиры, украли большую часть заготовок и записных книжек. (После той случайной встречи в аэропорту прошла неделя.)
HUMANS USED AS GUINEA PIGS IN THE SOVIET UNION
Так называлось слушание в СЕНАТЕ США (30 марта 1976 года), посвященное использованию в СССР людей, отнюдь не по их доброй воле, как животных, при испытании боевых отравляющих веществ. В основе слушания был случай отравления и «лечения» в СПЕЦбольнице Любы Рябовой. Естественно, он вызвал в Москве, в ведомстве генерала от жандармерии Андропова, большой переполох.
Однако уничтожать «уплывшие» в ШТАТЫ записки Любы Рябовой и ее работу о СПЕЦжизни в СССР советская разведка начала еще за год до СЛУШАНИЯ В СЕНАТЕ США.
О первом шаге андроповых вы уже знаете. Разбой ГБ начался 3 сентября 1975 года в Нью-Йорке. Большая часть документов была срочно «изъята». Вместе ними исчезли копии документов, черновики и вся переписка. Ночные тумбочки, ящики с бельем, чемоданы были раскрыты, и их вид красноречиво говорил о тайном обыске. Воры не позарились на несколько золотых колец и антикварных вещей. Пятьдесят долларов валялись около опустевшего письменного стола…
Чиновный люд реагировал на эту кражу по разному.
– О чем писали? – спросил один из полицейских.– Эксперименты с отравляющими веществами на людях? Фантастика для кино? Что-то документальное?.. Не может быть!
– Подумаешь, эксперименты на людях! – перебил второй.– Наши студенты иногда на этом хорошо зарабатывают…
– Если грабители появятся и предложат выкупить рукопись, – дайте нам знать, – сказали в FBI
– Только полная идиотка могла держать такой материал дома,– заключил известный художник, недавно унесший ноги из Советского Союза.
– Нелепо красть рукопись, – заметил корреспондент телевидения.– Надежнее уничтожить опубликованную книгу с помощью продажной прессы.
– Я думаю, это только начало, – сказала я ему.
И не ошиблась.
После появления статей о краже рукописи несколько редакций США и Европы получили письма, содержащие «исчерпывающую информацию» обо мне. На десяти страницах машинописного текста красочно расписывались все людские пороки, присущие мне чуть ли не c пеленок. Но одна фраза мне показалась «любопытной»: «Всем известно, что в Нью-Йорке нет агентов КГБ».
Я не берусь судить, сколько агентов КГБ в Нью Йорке. Но иногда, я просто удивляюсь необыкновенным встречам. Например, столкнулся со мною, нос к носу, бывший полковник и обладатель советского секретного допуска. Оказалось, что он безо всяких преград эмигрировал в США в почтенном возрасте, и на прекрасном английском языке объяснял всем, что он верующий иудей. Вспоминая его изуверские, в споре с Сергеем, антисемитские речения, я невольно повторяла из Козьмы Пруткова: «Не верь ушам своим». Бывший юдофоб не скрывал, что прекрасно осведомлен обо всем, связанным с моими бедами и моим «бегством».
Благодаря огласке, об украденных записях узнали и мои бывшие соотечественники, живущие на Западе. 10 сентября 1975 года я получила письмо от известного ученого, профессора Давида Семеновича Азбеля; «Уважаемая Люба! Я из той же «самой счастливой на земле страны». Тоже химик, но «немножко» постарше Вас и к тому же профессор. Я знаком до некоторой степени с проблемой «кротов». Это острая и взрывчатая проблема! Согласно моему опыту, травить вас будут крепко в прямом и переносном смысле слова.
Кое-кто уже пытался внушить мне, что ваша история «плод болезненной фантазии». В свете подписанных соглашений о запрещении химического оружия, наши любимые власти сделают все возможное, чтобы Вас скомпрометировать. Может быть, объявят сумасшедшей, попытаются найти «надежных» свидетелей вашего сумасшествия, а так же превратить хлорэтилмеркаптан в безобидный витамин. Если же им это не удастся, то, как свидетельствует российская история, пойдут и на «мокрое дело», – фирма не стесняется в затратах. Будьте крайне осторожны.
Раз уж вы замахнулись… рассказать людям о столь страшных делах, примите и мою лепту…»
24 сентября 1975 года в Нью– Йорке, в газете «Новое русское Слово» появилась статья профессора Азбеля.