Все потерянные дочери (ЛП)

— Если он откажется, — добавляет Нирида, — Девин тоже не станет вмешиваться. А если Нума останется в стороне… Сулеги тоже.
— Эреа останется одна, — понимаю я. — И снова падёт под натиском Львов.
— Мы этого не допустим, — заявляет Нирида, сжав пальцы на рукояти меча.
Мы видим, как Арлан возвращается сквозь заросли. Он кивает нам обоим с уважением и идёт дальше. Он всё ещё остаётся серьёзным юношей, но я часто видел, как он смеётся рядом с Одетт. И с Эмбером тоже.
  
Мы почти бессознательно идём по тропе, с которой только что вернулся Арлан.
— Если Земли Волков не смогут договориться… — начинаю я.
— Я знаю, — перебивает Нирида. — Я знаю, что тогда произойдёт. — Она слегка сжимает челюсть, и мы оба замираем, когда замечаем Одетт, сидящую неподалёку, со скрещёнными ногами на высоком камне. — Эреа падёт, но на этот раз Львы не удовлетворятся только этим: они сотрут с лица земли каждый след магии, вырежут семьи Волков, уничтожат города… Потом они нападут на Сулеги, затем на Нуму. И в конце концов от Земель Волков останется лишь воспоминание о месте, которое когда-то было свободным.
Мы оба смотрим на Одетт.
Она жуёт горсть орехов, поднимает свободную руку и слегка шевелит пальцами, сжимая цветок. Стебель вытягивается, распускается, лепестки раскрываются, становясь пышными и яркими. Через мгновение он снова закрывается, увядает, сжимается — и всё повторяется снова.
— Эгеон согласится на союз, — шепчу я.
— Исторически Илун всегда держался в стороне от соглашений с другими Волками, — продолжает Нирида, и мы вновь трогаемся с места, но не отдаляемся далеко от Одетт, которая продолжает отрабатывать магические трюки. — Когда нужно было выбрать семью, которая будет править остальными, вести их в случае войны, именно их династию обсуждали.
Я всё ещё помню уроки истории в поместье в Армире. Война с Львиным Домом оборвала их слишком рано, но мать продолжала учить меня истории ещё долго — вплоть до своей смерти.
Эгеон тогда ещё не правил. Он относительно новый король, как и Девин в Нуме, и Юма в Сулеги — все они молодые принцы, только-только принявшие власть над своими королевствами. Дети, которым предстоит сражаться в самой страшной войне современности.
И Лира должна будет вести их.
Я сглатываю.
— Мы подготовимся, — предлагаю. — Используем путешествие, чтобы обдумать, как всё преподнести, чтобы эго короля Илуна не затмило его разум.
Нирида кивает.
Я вижу, что она собирается что-то добавить, когда поднимаю взгляд с земли и замечаю, как она раскрывает рот. Но я так и не слышу, что она говорит, потому что то, что я вижу за её спиной, рушит весь логический строй мысли.
Одетт всё ещё сидит на камне. Она уже доела орехи и теперь полностью сосредоточена на цветке, которому дарит и отнимает жизнь одним только намерением.
За её спиной, в тени леса, начинают проявляться очертания кошмара.
Сначала я вижу тьму — ненормально чёрную, вытекающую из-за деревьев позади неё. Ещё остаётся несколько часов до заката, но этот чернота будто появляется из ниоткуда. Она сужается до одного участка — к пространству прямо за её спиной, как чёрное полотно, перед которым она спокойно сидит.
Её фиолетовая юбка, белый корсет, рыжие волосы и вечно порозовевшие щёки — словно мазок краски на фоне этого мрака.
Но тьма не неподвижна. Она шевелится, принимает форму, клубится — и всё это, пока она ничего не замечает.
Я не знаю, видит ли это Нирида. Не знаю, остановилась ли она по инерции или наблюдает то же, что и я.
Вдруг из мрака появляется белая фигура, прямо за Одетт, и я замираю, пока разум пытается соотнести кадры кошмара с реальностью.
Я вижу невозможные по длине лапы, мех белый, как первый снег. Мощную спину, крепкую шею, острые уши, вытянутую морду — и глаза, цвета свежей крови.
Это волк.
Огромный, чудовищный волк.
И, как в моём сне, слова застревают в горле, ноги становятся ватными, а руки — свинцовыми. Я чувствую, как Нирида дрожит рядом, пальцы судорожно сжаты на рукояти меча.
Но я знаю — это не сон. Это происходит наяву. В самой глубине души я чувствую это и заставляю себя вырваться из оцепенения. Заставляю себя двинуться, преодолевая самый примитивный, животный страх, требующий от меня только одного — бежать. Я делаю шаг вперёд.
— Одетт! — кричу, охваченный ужасом.
Она поднимает голову в ту же секунду, что и… волк. Одновременно. Как в зеркальном отражении.
Я почти теряю сознание.
Я срываюсь с места, борясь со страхом. Образы сливаются в одно, искажаются, расплываются в беге, и сквозь туман ужаса и неверия я вижу, как тьма превращается в тень, а белый волк отступает. Один шаг. Второй. И исчезает в лесу.
Когда я добегаю с обнажённым мечом, а Нирида останавливается рядом, Одетт смотрит на нас в полном изумлении — широко распахнутые зелёные глаза, настороженность и готовность защищаться от опасности, о которой она даже не подозревала.
— Что случилось? — осмеливается спросить она.
Я смотрю ей за спину, в лес, где теперь только деревья, кустарники и камни. Лёгкий ветерок колышет нижние ветки папоротников, будто нашёптывая предостережение.
Я бросаю взгляд на Нириду, которая тоже всматривается в темноту.
— Ты тоже это видела? — спрашиваю, цепляясь за последнюю крупицу надежды.
— Да, — отвечает она бледная, как смерть.
Это было по-настоящему.
— Уходим, — приказываю Одетт.
Она встаёт, но не двигается с места. Наверное, по выражению моего лица она уже поняла, насколько это срочно.
— Кириан…
Я беру её за запястье.
— Пошли, — настаиваю. — Сейчас же. Мы выдвигаемся.
Я смотрю на Нириду — она всё ещё стоит, бледная, как привидение.
— Да. Отдых окончен, — соглашается она.
Мы втроём пересекаем лес шагом гораздо более стремительным, чем тот, с которым пришли сюда. Почти бегом — настолько, что спотыкаемся, задеваем ветки, сбиваемся с ритма, но не останавливаемся ни на миг.
— Кириан, — говорит Одетт. — Нирида… Что вы делаете?
Я останавливаюсь, когда мы достигаем лагеря. За деревьями наши люди спокойно отдыхают, не имея ни малейшего представления о том, что прячется в лесу.
— Ты… ничего не почувствовала?
— Почувствовала? Что ты имеешь в виду?
У меня пересохло в горле, будто я глотнул горячего песка.
Я склоняюсь к ней.
— Это был Гауэко.
Одетт замирает.
— Гауэко был здесь, — повторяю я.
Одетт медленно переводит взгляд с меня на Нириду.
— Ты его не боишься? — спрашивает та, расправляя плечи. — Почему тебе не страшно?
Одетт почти не мигает.
— Я — Дитя Гауэко, — говорит просто, как будто этим всё объясняется.
Я вижу, как Нирида едва сдерживает проклятие.
— И что это вообще значит?
— Я не до конца понимаю, — Одетт хмурится. — Но мне не мешает, что он меня охраняет.
— Охраняет?! — Глаза Нириды расширяются. Она бросает на меня внимательный взгляд. — Тебе это показалось похожим на то, будто он её охраняет?
Я не знаю, что ответить. Честно говоря, я сам не понимаю, что чувствую.
Я всё ещё держу Одетт за руку. Её большой палец начал медленно, утешающе поглаживать мою кожу.
— Наверное, нам стоит двигаться дальше, — предлагаю, стараясь не обращать внимания на тревогу в голосе подруги. — Мы почти у подножия гор. Возможно, успеем найти хорошее место для стоянки до наступления темноты.
Нирида щурится, разглядывая меня.
— Возможно, — произносит она и идёт мимо нас, с шумным фырканьем, столь же деликатным, как булыжник в лицо. Потом, не теряя ни секунды, громко приказывает всем готовиться к выходу — отдых окончен.
Я смотрю на Одетт, колеблясь — сказать ли ей что-то ещё? Но она опережает меня, просто поворачиваясь и спокойно направляясь вперёд.
  
Позади нас, в глубине теней, клочья кошмара сливаются с реальностью. Там, где я видел волчью пасть, начинает вырисовываться костлявая кисть руки. В темноте, где прежде горели глаза цвета крови, я воображаю пустые глазницы, устремлённые на меня… и на Одетт.