Все потерянные дочери (ЛП)

— Хорошо? — спрашиваю я ей в губы. Она кивает почти с отчаянием и наклоняется, чтобы укусить меня за нижнюю губу. — Не останавливайся.
Я улыбаюсь, совершенно потерянный от этого дразнящего выражения, и делаю это снова. Выхожу и погружаюсь в неё полностью. Её тело напрягается против моего, и она снова вонзает ногти мне в плечи, но на этот раз я не останавливаюсь.
Я позволяю себе увлечься почти первобытным желанием и проникаю в неё, чувствуя, как она подстраивается под меня, выгибает спину, и её тело становится мягким в моих руках. Она начинает двигаться восхитительно, и я чувствую, что мог бы умереть прямо сейчас. Я останавливаюсь на несколько секунд и позволяю ей продолжать, сопротивляясь желанию двигаться, пока она не произносит мое имя.
  
— Кириан, — шепчет она мне в губы. Она целует меня с жаждой, и я полностью теряю контроль.
Волна наслаждения прошивает меня насквозь, когда я вижу её такой ради меня; я фиксирую её бедра руками и перехватываю контроль, занимаясь с ней любовью.
Каким-то образом мне удается поцеловать её, всё еще находясь внутри, и когда ко мне возвращается крупица рассудка, я слегка наклоняюсь; Одетт понимает, о чем я прошу, и поднимает обе ноги, обхватывая ими мою талию.
Так толчки становятся глубже. Я глушу стон в её шее и продолжаю двигаться внутри неё движениями всё менее и менее осмысленными. Упираюсь рукой в колонну, чтобы не причинить ей боль о мрамор, но я едва способен думать, и когда чувствую, что её тело напрягается, и отстраняюсь от её рта, чтобы посмотреть ей в глаза, я понимаю, что она вот-вот сорвется в бездну. Так что я позволяю себе упасть вместе с ней.
Мы двигаемся навстречу друг другу, совершенно потерянные, ослепленные желанием, и мне приходится сдерживаться последние мгновения, пока я не чувствую, как Одетт отпускает себя, стонет мое имя мне в губы, и я могу кончить внутри неё.
Я тяжело дышу, когда дарю ей очень нежный поцелуй в губы, в шею, в грудь. А потом медленно опускаю её, и юбка падает на место. Она проводит руками по ткани, прерывисто дыша, а я усердно принимаюсь за задачу вернуть корсет на место.
Одетт вздрагивает от прикосновения моих пальцев, всё еще чувствительная, и у меня вырывается смех, который она глушит поцелуем.
Спустя какое-то время, после завтрака из хлеба, яичницы и фруктов, прибывшего в неурочный час, она устраивается на балюстраде, прислонившись спиной к той же колонне, ноги у меня на коленях, рука запуталась в моих волосах.
— Расти здесь, должно быть, было прекрасно, — бормочет она, глядя на пейзаж, открывающийся перед нами. Озеро, на которое ложится снег, прежде чем растаять, заснеженные тропинки, ведущие в лес, каменные стены и арочные входы, розовые кусты, сопротивляющиеся морозам…
— Так и было.
Свободной рукой Одетт рисует узоры в воздухе. Её пальцы движутся, как у пианистки по невидимым клавишам, и тут я замечаю, что ветер тоже рисует узоры на снегу.
У неё горят щеки, и мне нравится думать, что это не только от холода, но и от того, чем мы занимались совсем недавно. Волосы распущены, совершенно дикой волной рассыпались по плечам. Непокорная прядь, короче остальных, падает на скулу. Красивый рот, само воплощение греха, слегка изгибается в улыбке, которую я не хочу переставать видеть никогда.
Она так прекрасна и так наполнена магией…
— Выходи за меня.
Её пальцы замирают. Одетт смотрит на меня. — Да.
Я моргаю. — Что ты сказала? — Что «да». Я хочу выйти за тебя замуж.
Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать это, а когда до меня доходит… я целую её. Должно быть, я слишком импульсивен, потому что она смеется, упирается рукой мне в грудь и опускает ноги на пол, поскольку, видимо, она благоразумнее меня и больше беспокоится о том, чтобы мы оба не сорвались в пропасть.
Я целую её в губы и в нос, а потом возвращаюсь ко рту, чтобы украсть поцелуй более глубокий и созерцательный.
Я беру её лицо в ладони. — Ты можешь перенести нас внутрь своей магией?
Она начинает смеяться. — Ладно, тогда я понесу нас сам.
Я наклоняюсь, подхватываю её и несу вниз под наш смех. Я глупо счастлив.
Мы едва спустились на один этаж башни, когда шум заставляет меня остановиться. Это было карканье. Карканье ворона.
Он здесь, сидит в одном из маленьких каменных окон. Слишком большой, со слишком осмысленным взглядом. В клюве у него записка.
— Какого черта?.. — спрашивает она, высвобождается из моих рук, чтобы спуститься на пол, и выходит вперед. — Ева, — заявляет она, увидев почерк, выводящий наши имена. Не просто Кириан или Одетт, а:
Убийце богов Кириану и Дочери Гауэко Одетт.
Я не успеваю встать у неё за спиной, чтобы тоже прочесть, прежде чем она отрывает взгляд от бумаги, смотрит на меня, и я вижу, как быстро может раствориться счастье.
— Львы полностью покинули Сирию, потому что собираются в Бельцибае… — Ей трудно говорить. — И в Лиобе, и в Ликаоне…
Я чувствую вкус пепла битвы в горле. — Они собираются напасть на Эрею.
Глава 43
Одетт
Ева и Нирида прибывают на следующий день с несколькими ведьмами и частью офицеров. Мы встречаемся с ними в Уралуре, где также ждут Аврора и Эдит. Счастливое воссоединение краток, потому что Аврора тут же спрашивает, в порядке ли мы, и мы должны рассказать им всё.
Мы выиграли войну в Сирии, а теперь нам придется защищать Эрею.
Камилла и Агата остались с основной частью армии, как и другие Дочери Мари, и ищут способ добраться до Эреи, не вступая в прямое столкновение с войсками Львов. Эгеон переправляет свои войска морем.
Я наблюдаю, как ведьмы готовятся во внутреннем дворе дворца. Некоторые ограничиваются подготовкой взрывчатки и оружия, другие практикуют закон троекратного воздаяния, растягивая свои силы, искажая правила и последствия, проверяя, как далеко они способны зайти. Теперь они знают, что им больше не нужно беспокоиться о хиру, но мне интересно, многие ли из них перестали ставить защиту на свою магию. Моя история с гальцагорри была встречена скептически, когда я поделилась ею с ними, и, полагаю, пройдет время, прежде чем все примут как факт, что этих тварей больше не существует.
Под аркадой двора офицер строит отряд, который должен будет защищать дворец, если битва дойдет сюда. И я думаю о том, как быстро могла рассеяться мирная атмосфера, которой я наслаждалась вчера.
Рука на плече заставляет меня слегка обернуться. Эдит тоже пришла на галерею. — Вы снова победите, — уверяет она меня вместо приветствия. Она опускает руки и спокойно складывает их на коленях. — Это абсурдная атака. Они не победили в Сирии и не могут победить сейчас.
— Но они могут причинить нам большой ущерб, — возражаю я.
Внизу одна из ведьм ошиблась в расчетах, и теперь другой приходится лечить ожог, опаливший её левое предплечье.
— Они жалкие людишки. Король Аарон и эта крыса Лэнс, который ждет, когда монарх поскорее умрет. Его я понимаю: эта война ему выгодна, потому что вероятность того, что его восхождение к власти ускорится, выше… — Она скрещивает руки на груди, задумавшись. — Но Аарон делает это исключительно из мести, даже зная, что они ничего не добьются и что он ведет своих людей на смерть.
Холодок бежит по спине. Инстинкт гладит мои плечи ледяным когтем. — Это правда. Он ведет своих людей на смерть, и, возможно, себя тоже, — бормочу я.
— Подлец, — считает она. — Он никогда не был ни хорошим монархом, ни хорошим стратегом. Если он и подчинил Эрею двадцать лет назад, то только благодаря темной магии, с которой заключил сделку. Не будь этого, Аарон никогда…
  
— Он не знает, что умрет, — перебиваю я её. Поворачиваюсь к ней. — Нет. Нет… Он не может этого знать, потому что, если бы знал, не осмелился бы прийти. Он не настолько храбр.
Эдит хмурится, но размыкает руки и перестает смотреть вниз, на тренировочный двор, чтобы сосредоточиться на мне. — Чтобы атаковать сейчас, у него должно быть больше отваги, чем страха смерти, а даже его подлость не настолько сильна.