"Фантастика 2024-148". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)
— Что-ты сегодня Михаил Бонапартович, грозен, аки царь-батюшка, страдающий запором. — добавил бочку дёгтю Петров.
«А ведь они правы, Кольцов, скинь звезд с погонов» — заметил я ему.
«Каких звёзд? Каких погонов? Пятницын, белопогонники уже в Парижах и Стамбулах» — огрызнулся в ответ Кольцов, но обороты начальственные сбавил.
А после совещания в дело включился уже я, Пятницын. Всё дело в том. что в редакцию пришёл по моему приглашению ещё один Миша — Булгаков. Выглядел он не очень. Два года назад он в третий раз женился, но денег ему хронически не хватало. И дело было не только в том, что он зарабатывал в это время мало, его пьесы снимали с постановок, в ходе обыска изъяли некоторые произведения, которые органы оценили, как антисоветские (и в этом была сермяжная правда — «Роковые яйца» и «Собачье сердце» никак просоветскими не назовешь). Дело было еще и в том, что Михаил Афанасьевич тот еще транжира, не придававшим деньгам особенное значение, точнее не так, он сразу же умудрялся потратить их, как только у него был какой-либо приход. За те же «Дни Турбиных» получил достаточно приличный гонорар, которого хватило бы надолго, умудрился растратить его за короткое время и вскоре снова сидел на мели. При этом у Булгакова были сложные отношения с вождём. Тот критиковал его, считал «не нашим», не выпускал из страны, но при этом ценил как писателя и драматурга. Известно, что он неоднократно был на спектакле «Дни Турбиных», а однажды даже вместе с детьми. По своей привычке после спектакля он разбирал его в домашнем кругу. Василий тогда и высказался, что спектакль то белогвардейский, в нём нет красных героев. На что Иосиф Виссарионович заметил, что нельзя людей красить одним цветом: тот белый, тот красный, всё в жизни намного сложнее, в каждом человеке разных красок намешано. Было и письмо Булгакова Сталину, и звонок вождя на квартиру опального писателя, в котором он посоветовал ему устроиться работать во МХАТе.
Знаю, что и Горький хлопотал за Булгакова, он написал вождю: « Мне прислали фельетон Ходасевича о пьесе Булгакова. Ходасевича я хорошо знаю: это — типичный декадент,…преисполненный мизантропией и злобой на всех людей… Но всюду, где можно сказать неприятное людям, он умеет делать это умно. И — на мой взгляд — он прав, когда говорит, что именно советская критика сочинила из „Братьев Турбиных“ антисоветскую пьесу. Булгаков мне „не брат и не сват“, защищать его я не имею ни малейшей охоты. Но — он талантливый литератор, а таких у нас — не очень много. Нет смысла делать из них „мучеников за идею“. Врага надобно или уничтожить, или перевоспитать. В данном случае я за то, чтоб перевоспитать. Это — легко. Жалобы Булгакова сводятся к простому мотиву: жить нечем. Он зарабатывает, кажется, 200 ₽ в м-ц. Он очень просил меня устроить ему свидание с Вами. Мне кажется, это было бы полезно не только для него лично, а вообще для литераторов-„союзников“. Их необходимо вовлечь в общественную работу более глубоко». Не смотря назаступничество Горького, дела Булгакова поправились не очень, сейчас он занимался постановкой спектаклей в качестве помощника режиссера. И как всегда, нуждался в деньгах.
— Привет, Миша! — он вошёл вальяжной походкой, бросил пальто на спинку стула, повесил на вешалку шляпу. Вот что в нём было всегда — он одевался пусть и без пижонства, но весьма элегантно. Мне тут до него было далеко. Белая кость, голубая кровь, кажется так…
— Привет, Миша! — отзеркалил ему, но без той легкой иронии, которая сквозила даже в приветствии Михаила Афанасьевича.
— Ты звал меня, и вот я у твоих ног, непотопляемый Кольцов! Мне говорили, что ты уже всё, мол, на тебе крест поставлен. Я не поверил. Скажем так, не совсем поверил. А ты всплыл. Молодец!
— Вот Миша, ты меня вроде и хвалишь, а вроде как с говном сравниваешь, которое не тонет, и как тебя понимать, морда белогвардейская?
— Да. Кольцов, вот за что тебя люблю, так за то, что за словом в карман не лезешь. Ладно, зачем звал?
— Миша, а ты не хочешь сделать несколько статей для «Огонька»?
— Неожиданное предложение. И на тему?
— На тему театральной жизни. Ты сейчас видишь ее изнутри, тебе виднее. Только мне не надо тупых разборов спектаклей, критиков у нас хватает. Ты мне что-то такое дай, чтобы душа театральной жизни была, правда жизни!
— Хм…
— Гонораром не обижу.
— Да нет, скажи, Миша… Ты рискнёшь меня печатать? Я вроде как сейчас не самый популярный писатель. Не боишься неприятностей?
— Миша, ты мне материал дай, такой, чтобы народ читал и рвал журнал друг у друга из рук! А остальное пусть тебя не волнует.
— Рисковый ты, Кольцов. — сказал Булгаков.
«Рисковая сволота ты, Пятницын» — согласился с ним Кольцов.
* * *Дом на Набережной. Квартира Кольцова.
1 декабря 1932 года
Ну, хоть с редакционными делами разобрался, и дураков там не обнаружил –пока меня не было, так и не завелись. За этот длинный редакционный день мы с Кольцовым вымотались, лично у меня было одно желание: завалиться спать. Но когда ты такое хочешь, обязательно припрётся Артузов и всё испортит. Так и получилось. Артур сидел у меня на кухне и пил мой кофе.
— Там еще осталось? — спросил я раздраженно, указывая на джезву. Просил же Артузова без меня не приходить, мог же нарисоваться брат Боря, хотя, если он появился, значит, или что-то произошло, или абсолютно уверен, что брату сейчас не до визита.
— И тебе здравствуй, Миша. — как-то слишком жизнерадостно произнёс почти ночной посетитель. Но кофей мне в чашечку налил. Напиток был остывший, но бодрил, крепкий, точно не пожалел порошка закинуть… вот, вроде русский я человек, но с этим Артузовым во мне начинают прорываться черты провинциального еврея.
— Ну, будь здоров, сержант Петров! — как-то быть слишком любезным у меня сегодня не получалось.
— Ну, Миша, хватит тебе кукситься. Ты срочно нужен.
— Кому? Ему?
Артузов посмотрел на меня как на ребенка, типа отчего это чуть что так к Нему?
— Нет, Киров тебя хочет видеть.
— Так, когда? — я пытался привести мысли в порядок. Насколько я знал, Сергей Миронович был в курсе того, кто я и откуда.
— Сейчас.
— Вот прямо сейчас или у меня есть пара минут привести себя в порядок и что-то в рот кинуть?
— Двенадцать минут у тебя есть, а кофей я тебе свежий сварю, давай, чашку тебе так и быть, помою.
— Хорошо, Артур, сейчас.
В двенадцать минут я не уложился, но на пятнадцатой, дожевывая на ходу бутерброд, выскочил из квартиры. И ехать на Лубянку вроде как недалеко, но Артур нёсся, как на пожар. Неужели это из-за тех трёх минут, что я перетратил?
Глава пятая. Реактивный институт
Москва. Лубянка. Кабинет С. М. Кирова
1 декабря 1932 года
Этот кабинет был знаком мне по многим фильмам. В нём сидел Лаврентий Павлович Берия. Стол, портрет Сталина на стене, шкаф с документами, сейф. Убранство самое минималистическое, Киров не переваривал роскоши и считался только с функционалом мебели: тут должно быть только то, что необходимо для работы. На столе –идеальный порядок. Все папки закрыты, ни одной странички не видно — все документы убраны. Сам Сергей Миронович в военном кителе без каких-либо знаков на ней, даже орденов не носит, а у него их два — орден Ленина и Красного знамени. В кабинет вхожу не без трепета, всё-таки Личность, да, и как про него говорили: любимчик партии? Но природного обаяния и харизмы у него не отнять: как только заходишь, чувствуешь, как этот человек к себе располагает, интуитивно поддаёшься его очарованию.
— Ну, проходи, товарищ Кольцов, присаживайся! — встал со своего стула, говорит и протягивает руку, здороваемся.
— Ты с работы, перекусить успел? Или чаю, а? Тут у нас в буфете роскошные пирожки с капустой, будешь?
— Перекусить немножко успел, но от пирожка не откажусь!