Хозяйка старой пасеки 3 (СИ)

Стрельцов покаянно склонил голову:
— Прошу прощения, Глафира Андреевна. Иногда я в самом деле веду себя как сущий солдафон.
Так я и поверила, что он не уследил за языком! Вопрос только — с какой целью?
— Не расстраивайся, Глаша, — прощебетала Варенька. — На самом деле я очень рада, что ты здорова! Что бы мы все без тебя делали!
Как же я устала от намеков различной толщины и разговоров с двойным, а то и тройным дном! Я посмотрела исправнику в глаза.
  
— Вы не успели спросить Ивана Михайловича, возможно ли изобразить душевную болезнь. Думаю, я смогу ответить вместо него. Возможно. Даже сломанную кость не всегда можно определить сразу, что уж говорить о сломанном разуме? Только Господу ведомо, что в душе у человека, а люди, пусть даже врачи, вынуждены делать выводы из того, что видят. Или из того, что им показывают.
Стрельцов снова едва заметно склонил голову.
— Вы совершенно правы, Глафира Андреевна. Умный человек не выворачивает душу всем подряд, а показывает лишь то, что хочет показать. Но тем интересней все же увидеть его настоящим.
Ах, так? Сам напросился!
— В самом деле. Не каждый позволит застать себя без мундира… — я скопировала его полуулыбку, — в который почти все из нас запаковывают свою душу. Наверное, только священникам часто доводится видеть обнаженные человеческие души. Что скажете, отец Василий? — повернулась я к священнику.
Стрельцов стиснул черенок вилки, но перебивать священника не мог. Неприлично. В кои-то веки приличия играют на моей стороне!
— Не так часто, как вы думаете, Глафира Андреевна, — задумчиво произнес отец Василий. — Большинство людей лгут себе даже охотнее, чем другим, и не осмеливаются быть собой даже перед лицом Господа нашего. Пожалуй, тут снова к Ивану Михайловичу. Говорят, страдания очищают, а кому, как не доктору, знать о страданиях?
Глаза Вареньки начали стекленеть — похоже, оборот, который приняла беседа, стал ей скучен.
— Я бы не сказал, что страдания очищают, — медленно проговорил доктор. — Они обнажают душу. А души, как и тела, бывают разными. Иные прекрасны, иные — в шрамах…
Я не удержалась — глянула на Стрельцова. На скулах исправника заиграл румянец.
— … а некоторые просто уродливы, — закончил доктор.
— Мне кажется, иные шрамы могут быть интересней гладкой, но безликой красоты, — не удержалась я. — Шрамы, которые мы носим на теле и душе, — свидетельство того, что мы оказались сильнее того, что пыталось нас убить. Возможно, это что-то искалечило нас непоправимо, но все же — мы оказались сильнее. Потому что мы живы. И будем жить.
Господи, что я несу! Еще немного — и начну проповедовать современную психологию! «Посттравматический рост», «жизнестойкость»…
Но было что-то во внимательном взгляде Стрельцова. Что-то, что заставило меня продолжить.
— У человека всегда есть выбор, даже когда кажется, что его нет. Озлобиться или остаться человеком, оглядываться назад, оплакивая прошлое, или, отдав ему должное, идти вперед.
— Как хорошо ты говоришь, Глаша! — воскликнула Варенька.
— Возможно, вы правы, Глафира Андреевна, — ответил вместо доктора отец Василий. — Иных шрамы действительно украшают. Хотя мне как священнику не подобает судить о внешней красоте, лишь о душевной. Но трудно не заметить, что некоторые в старости становятся красивее, чем в юности.
— Разве это возможно? Чтобы старость не уродовала?
Варенька смотрела не на священника, на меня. Как и все собравшиеся за столом. Отмолчаться не получится — и кто тянул меня за язык, спрашивается?
— Да, для тех, кто умеет смотреть и умеет думать, — кивнула я. — Узор морщин, который создается привычным выражением лица. Мудрость прожитых лет — если человек сумел извлечь из них уроки. Да посмотрите хоть на Марью Алексеевну — разве она не красавица, несмотря на возраст?
Графиня заколебалась — она успела привязаться к Марье Алексеевне, как и я, и не хотела за глаза говорить о ней плохо, но и признать ее красавицей тоже не была готова.
— Марья Алексеевна — удивительная дама, — сказал Стрельцов, в упор глядя на меня. — И я предлагаю выпить за удивительных дам и прекрасных барышень, без которых наша жизнь была бы слишком пресной.
Я опустила ресницы, в который раз за день проклиная краснеющие щеки. К счастью, гостям стало не до меня: мужчины подхватили тост, Варенька снова защебетала о прелестях деревенской жизни, и разговор перетек в безопасное русло.
Вот только я то и дело ловила на себе слишком внимательный взгляд исправника. Это раздражало, так что я буквально вылетела из-за стола, едва успев допить чай.
— Полагаю, покойник может подождать, — сказал доктор. — С вашего позволения, сначала я осмотрю Марью Алексеевну.
Разумеется, спорить никто не стал. Нелидов, извинившись, ушел к себе работать, землемер, весь ужин просидевший молчком, вернулся в отведенный ему флигель. Остальные перебрались в гостиную.
Я совершенно не изящно плюхнулась на диван — вроде бы весь день то в повозке, то в гостиных, а устала так, что короткой передышки за ужином явно не хватило.
Да и была ли передышка? Расслабиться-то за столом не получилось. И сейчас вряд ли получится, по крайней мере пока Стрельцов крутится рядом, а я не могу послать его и запереться у себя.
Варенька села рядом со мной — легко и грациозно. Взяла меня под руку, с вызовом глядя на кузена — будто собиралась прямо сейчас защищать меня от его возможных нападок. Я улыбнулась ей, на душе потеплело. Отец Василий опустился в кресло, Стрельцов занял второе, и, глядя, как он двигается — с идеально прямой спиной, как всегда — я бы ни за что не поверила, что этот человек весь день провел в седле. Железный он, что ли?
— Глафира Андреевна, мне искренне жаль, что в ваш дом снова пришла беда, — сказал священник.
— Спасибо, отче.
Очень не хотелось вставать с дивана, но уж слишком мне не понравились вопросы Стрельцова об одержимых и бесах. Разумные вопросы, если начистоту. Но ответить на них следовало как можно быстрее. Поэтому я склонилась перед священником, сложив руки на груди.
— Благословите.
— Господь благословит. — Он опустил ладонь мне на затылок. Добавил: — Помни, что Господь не посылает нам испытаний больше, чем мы в силах выдержать. И что любимых своих чад он испытывает с особой строгостью.
  
6
 
Я снова поклонилась ему.
— Буду утешать себя этим, если случится еще один денек, подобный сегодняшнему.
— Глаша, сплюнь трижды через левое плечо, чтобы ничего подобного больше не произошло! — воскликнула Варенька. — Конечно, все обошлось, но… — Она поежилась, будто только сейчас по-настоящему осознала, как близко к смерти была.
Я обняла ее, и она благодарно обняла меня в ответ.
— И мы с тобой завтра же сходим в храм и поставим свечки за чудесное спасение и за избавление от новых неприятностей, — сказала Варенька, выпрямившись.
— Обязательно, — кивнула я.
Вряд ли это поможет, конечно, по крайней мере пока некоторые неприятности продолжают болтаться в моем доме. И ведь не выгонишь его! Чтоб тому гаду, который бабку убил, икалось как следует! Нет, чтоб ему всю жизнь с этим счастьем, исправником, общаться!
— Я бы не стал на твоем месте молиться о невозможном, — улыбнулся Стрельцов. — Некоторые люди всегда оказываются в центре бури. То ли Господь в самом деле испытывает их с особой строгостью… то ли они сами создают водоворот событий. В любом случае это признак яркой натуры.
Да заткнешься ты, наконец?
— Как мило, что вы находите во мне яркость, — не удержалась я. — А мне казалось, что вам по душе более приглушенные тона.
  
— Приглушенные тона хороши в пейзажах пастелью. В жизни я предпочитаю яркие краски. Впрочем, и яркость бывает разная. И закат, и пожар могут похвастаться яркими цветами, но один умиротворяет душу, второй — смертельно опасен. — Он повернулся к священнику. — Кстати, о душах. Точнее, о свежепреставившихся. Отец Василий, вам не впервой хранить чужие тайны, но все же я надеюсь, что вы простите, если, рассказывая вам, откуда взялся покойник, я умолчу о некоторых вещах.